Глава 5
Банк Англии и рождение публичного кредита
Летом 1694 года в лондонском Mercers’ Hall были открыты так называемые «подписные книги», и внезапно случилось то, чего никто не ждал от страны, чей король хронически не платил по своим взятым долгам. Некоторое число богатых лондонцев вложилось в государственный долг, быстро раскупив весь заем в миллион двести тысяч фунтов стерлингов. Деньги одалживались Короне на ведение войны, которую Англия вела уже третий год против Франции Людовика XIV, сильнейшей державы Европы. Так был создан Банк Англии, полное официальное наименование которого переводилось как «Губернатор и Компания Банка Англии» (The Governor and Company of the Bank of England). За свои вложенные деньги Компания получала право вести счета казначейства и, самое интересное, выпускать собственные денежные банкноты, официально признаваемые во всем Королевстве. При этом за взятые в долг деньги Правительство Англии обязалось платить Компании ежегодные проценты из специально закрепленных за этой целью налогов. Это была гениальная схема в пользу «богатых лондонцев», однако парадокс в том, что следующие триста лет весь мир будет копировать эту гениальную схему.
Интересно и то, что Франция Людовика XIV превосходила Англию по населению втрое, а по территории и общему богатству многократно. Ее монарх был абсолютным, его воля – законом, а казна Франции не знала никаких парламентских пут. Англия рядом с ней выглядела слабой: меньше людей, меньше земли, вдобавок еще и слабая монархия, ее королей еще недавно свергали и казнили. Тем не менее, в этой и в последующих войнах XVIII века случился парадокс: маленькая Англия раз за разом стала побеждать большую Францию, секрет же оказался прост – она научилась финансировать войну теми самыми займами у богатых лондонцев. По сравнению с большой Францией, Англия занимала больше, дешевле и на более долгий срок, взамен отдав богатым лондонцам право печатать свои деньги. И одним из ключевых факторов стало усиление в Англии института неприкосновенности частной собственности тех самых богатых лондонцев. То есть политические и банковские элиты пришли к консенсусному пакту: властные элиты не посягают на богатство банкиров, а те взамен постоянно дают политикам деньги в долг, ну и выпускают свои деньги1.
Настоящая глава открывает второй блок книги – блок о рождении управляемого кредита в его современном виде. Здесь фокус будет направлен на первую из четырех переменных – на то, откуда берутся деньги. Но, если в Афинах и Риме деньги были натуральными – серебром, добытым из земли, а в Китае деньги были приказом – бумагой, отпечатанной волей власти, то здесь в Лондоне 1694 года деньги впервые стали отношением – доверием к государству, долгом.
Король, которому не верили
Здесь стоит отметить, что до указанного момента у английской Короны как раз не было репутации хорошего платежеспособного должника. До Славной революции 1688 года английские монархи были хроническими неплательщиками своих долгов.
Каждый суверен, нуждавшийся в деньгах, обычно располагал набором приемов, каждый из которых был разновидностью грабежа, лишь обернутого в форму займа. Он мог наложить принудительный заем, то есть потребовать денег под угрозой немилости, с общим и неопределенным обещанием вернуть когда-нибудь; мог продавать монополии и должности; и мог, наконец, прибегнуть к той самой порче монеты, к которой всех научили прибегать римляне. Однако самый громкий эпизод случился в 1672 году, когда Карл II, который уже не мог расплатиться по долгам и попросту объявил «остановку казначейства». Король в одностороннем порядке прекратил выплаты по своим долгам лондонским банкирам, многие из которых в результате полностью разорились. Это стало уроком, и богатые лондонцы сделали выводы и перестроили свою тактику взаимоотношений с суверенами.
Связанные руки суверенов
В 1688 году в Англии случилась Славная революция, причем как бы как побочный продукт борьбы за власть.
Свергнув Якова II и пригласив на престол Вильгельма Оранского на условиях, продиктованных парламентом, богатые лондонцы добились того, что суверен впредь не мог распоряжаться денежным кошельком в одиночку. Налоги стали управляться Палатой общин, государственные расходы и займы попали под парламентский контроль, и, что самое главное, корона лишилась возможности в одностороннем порядке отказаться платить по долгу. Ведь теперь за таким долгом стоял не каприз одного человека, а обязательство, скрепленное всем парламентом, в котором заседали те самые богатые лондонцы, которые и давали Короне взаймы. Классическую формулировку этого механизма дали в 1989 году экономисты Дуглас Норт и Барри Вайнгаст2, которые написали, что, связав себе руки, английский суверен «впервые стал кредитоспособным». Теперь монарх, который больше не может произвольно не заплатить потому что не может, получает возможность занимать в невиданных прежде объемах и под невиданно низкий процент. Ограничение власти обернулось расширением возможностей. Норт и Вайнгаст подкрепили свой тезис цифрами: вслед за 1688 годом государственный долг Англии вырос многократно, а ставки по нему пошли вниз – рынок поверил связанному суверену так, как никогда не верил свободному.
И здесь стоит остановиться и вспомнить тот самый экзамен – фактор проверки сложившейся системы на прочность: действительно ли новая кредитная система Англии оказалась настолько удобной и благоприятной для развития.
В Лондоне 1694 года экзамен немного видоизменился и стал экзаменом заемщика, то есть здесь проверяется на прочность не проект, а сам тот, кто берет в долг, его способность достоверно обещать вернуть.
Чтобы кредит был производителен, нужен достойный проект; а чтобы кредит вообще возник (в нужном объеме и по сносной цене), нужен достойный доверия заемщик. Англия после 1688 года первой в истории успешно сдала второй из этих экзаменов и тем самым открыла себе доступ к огромному капиталу, которого была лишена не только конкурирующая Франция, но и все остальные страны, какие бы развитые они не были. Без таких богатых лондонцев, выбивших у суверена себе особые «законные» условия, все остальные были обречены занимать дорого и мало.
Как был устроен Банк Англии
Схему с Банком Англии в 1694 году провел через парламент канцлер казначейства по имени Чарльз Монтегю. Схема была очень элегантной: группа частных лиц – те самые условные богатые лондонцы – вносит капитал (миллион двести тысяч фунтов), одалживая его весь, целиком, правительству. Взамен правительство, во-первых, обязуется платить им твердый процент из закрепленных налоговых поступлений, а во-вторых, наделяет их корпорацию привилегиями: правом вести счета казны, учитывать векселя и, что решающе, выпускать в обращение собственные банкноты, то есть бумажные обязательства банка, принимаемые к платежу. Капитал банка, таким образом, существовал в двух местах одновременно: он был отдан в долг короне в виде вечного государственного долга, и он же служил обеспечением банкнот, ходивших в экономике. То есть один и тот же фунт работал дважды.
Итак, первая переменная. Деньги создались не из серебра, добытого в руднике, и не печатным приказом казначея. Это был государственный долг, превращенный в деньги: банк держал долг суверена как свой актив и выпускал на его основе свои банкноты. Доверие же к суверену, скрепленное парламентом, делало и долг надежным активом, и банкноты принимаемыми деньгами. Получился некий финансовый «вечный двигатель»: налоги обслуживают долг, долг обеспечивает банкноты, банкноты обслуживают экономику, а экономика создает и платит налоги. И в центре этого двигателя стоит новый институт – центральный банк, посредник между казной, ищущей деньги, и держателями долга, ищущими надежный доход. Таким образом, англичане изобрели не банкноту, она была и раньше, и не государственный долг, он был всегда, а их соединение в единый, юридически оформленный и политически гарантированный механизм. Этот далее будет встречаться снова и снова: Рейхсбанк бисмарковской Германии, ставший штабом государственной экономики (глава 11), Банк Японии с его рефинансированием банковской системы (глава 14) – все они потомки конструкции, собранной в Лондоне в 1694 году. Триста лет финансовой истории – это во многом история того, как разные страны использовали этот английский денежный вечный двигатель.
До этого был Банк Швеции
В 1656 году в Стокгольме некий Юхан Пальмструк основал частный банк Stockholms Banco, и примерно в 1661 году первым в Европе выпустил настоящие бумажные банкноты – удобные расписки, заменившие тяжелые медные пластины, служившие тогда шведскими деньгами. Изобретение было встречено с восторгом, и упоенный успехом Пальмструк постепенно начал выпускать банкнот больше, чем изначально мог обеспечить.
Уже к 1668 году банк не смог ответить по долгам, и предприятие рухнуло, а самого Пальмструка даже приговорили к смерти (но позже помиловали). Тем не менее, шведы извлекли из этого краха хороший урок. На обломках Stockholms Banco в том же 1668 году был учрежден новый банк – Риксбанк, поставленный уже под прямой контроль риксдага, шведского сословного собрания. Этот банк, старейший из ныне существующих центральных банков мира, благополучно дожил до наших дней.
Шведский урок стал зеркальным к английскому и потому очень ценен. Банкнота, бумажные деньги, частный кредит сами по себе не благо и не зло. Они выживают, когда право эмиссии посажено под коллективный, парламентский контроль, и гибнут, когда отданы на откуп частному усмотрению. Англия 1694 года и Швеция 1668 года пришли к одному и тому же открытию с разных сторон: и там, и там бумажные деньги устояли ровно постольку, поскольку эмитент был связан внешним контролем и дисциплиной.
Деньги на войну
Однако деньги Банка Англии, как было отмечено в начале главы, изначально предназначались для ведения войны.
Заем 1694 года был полностью военным: он финансировал флот и армию в борьбе против Франции, а не строительство верфей, мануфактуры или каналов. То есть деньги были направлены в пушки и корабли – в чистое разрушение, а не в производственные мощности.
Что интересно, это не случайная деталь, а оказывается частая закономерность. Исторически, большое количество денег в виде управляемого кредита были рождены войной или для целей войны. Японская система кредита выросла из военной мобилизации 1930-х годов (глава 14), германская система скрытой эмиссии МЕФО тоже была построена для перевооружения (глава 11), и вот теперь у самых истоков этого обнаруживается английский прецедент. Война – часто становилась причиной системы управляемого кредита, и это необходимо признать.
Тем не менее, механизм публичного кредита нейтрален к тому, куда он вкладывается, ровно так же, как нейтрален двигатель машины к грузу, который она везет. Когда немного позже американский политический деятель Александр Гамильтон будет проектировать финансовую систему молодых Соединенных Штатов, он возьмет за образец именно английскую конструкцию – постоянный долг плюс центральный банк – и направит ее уже не на войну, а на строительство кредитоспособного государства развития (глава 7). А центральный банк как штаб национальной экономики дотянется, как будет видно ниже, до Берлина и Токио. Война дала машине жизнь, но куда машина поедет дальше, война не предрешает. Англичане, сами того не планируя, изобрели инструмент, который переживет все войны, ради которых задумывался.
Достоверность государственного обязательства может быть неосязаемой, однако у нее есть точный измеритель – цена, по которой торгуется долг, и обратная ей доходность. Если рынок верит, что суверен заплатит, то он соглашается на низкий процент и платит за облигацию дорого; если же сомневается, то требует высокой платы за риск и сбивает цену. Эту динамику цены и доходности английского долга на протяжении XVIII века можно считать оценкой системы, и в соответствии с этой оценкой доходность по государственному долгу Англии постоянно шла вниз, а объем возможных заимствований – вверх. То есть рынок верил системе.
В результате, к середине столетия Британия свела разрозненные займы в единый бессрочный инструмент, знаменитые «консоли», торговавшиеся под процент, о котором абсолютистская Франция не могла и мечтать. Англия и Франция почти весь XVIII век вели войну за войной, и почти каждую Британия выигрывала главным образом на финансовом фронте: она могла собрать заемные ресурсы быстрее, дешевле и в гораздо больших объемах, потому что рынок верил ее суверену и всей системе. У французов же такой системы не сложилось, и Франция придет к банкротству и революции 1789 года во многом именно по долговой колее.
Таким образом, система держится ровно до тех пор, пока цену долгу назначает рынок, а не кто-либо, пусть даже сам король. Англия выиграла свое долгое противостояние с Францией не богатством, а тем, что создала успешный и устойчивый рынок государственного долга, сделав свой кредит дешевым.
Однако и здесь не обошлось без возражений. Экономический историк Грегори Кларк, разобрав длинные ряды процентных ставок, показал, что ставки процента снижались медленно и задолго до 1688 года, то есть мгновенного революционного перелома не было3. Другой исследователь Дэвид Стасэвидж утверждал, что все дело было в том, кто контролировал Банк Англии и долги4, что доверие держалось не на отвлеченном верховенстве парламента, а на вполне партийной опоре – на партии вигов, кровно заинтересованных в обслуживании долга, державших его бумаги и преобладавших в управлении Банком. Стивен Пинкус и Джеймс Робинсон тоже утверждали, что 1688 год был не нейтральным торжеством прав собственности, а просто победой одной политической коалиции над другой, и новый режим укрепил позиции своих сторонников, вовсе не будучи беспристрастным гарантом для всех5.
Что из этого следует?
Да, достоверное обязательство не было мгновенным и автоматическим следствием конституционного акта 1688 года, как это утверждали Норт и Вайнгаст. Оно складывалось десятилетиями, как продукт политики, партийного интереса, репутации и накопленной практики исправных платежей, а не вспыхнуло разом из текста Билля о правах. Это правда.
Но здесь, как и в предыдущей главе, есть решающее «но». Да, нельзя утверждать, что одна лишь конституция в одночасье сотворила английское финансовое чудо. Однако каким бы политическим, партийным и постепенным путем оно ни достигалось, есть необходимое условие дешевого и обильного публичного кредита, а Банк Англии был тем институтом, в котором это связывание материализовалось и стало работающим механизмом. Спорить о скорости и инструментах можно, но направление было заложено верно. Несвязанный суверен занимает дорого и мало, связанный – дешево и много, и вся история англо-французского соперничества XVIII века написана этим законом.
Итак, выводы главы.
Первый вывод: первая переменная – происхождение денег, здесь впервые рождается как институт, а не как разовый акт. Серебро добывали, бумагу печатали, а доверие к суверену построили, оформили юридически и посадили в специальный орган. Деньги перестали быть вещью или приказом и стали самовозобновляющейся машиной, ядром которой служит государственный долг, превращенный в деньги. Все сегодняшние центральные банки мира – это внуки той конструкции, и понимать сегодняшние споры о денежной политике, вплоть до количественного смягчения из главы 17, без знания этого механизма невозможно.
Второй вывод: машина публичного кредита всегда стоит на двух факторах – на проверке того, во что кредит превращается, и на проверке того, достоин ли доверия тот, кто его выпускает. Англия 1694 года решила вторую задачу очень хорошо, оставив первую на потом и на другие страны.
Третий вывод: механизм нейтрален и легко воспроизводится. Рожденный войной, тем не менее, этот механизм войне не принадлежит. Позже он будет скопирован в США Гамильтоном для целей развития (глава 7), а затем и другими странами по всему миру. Техника публичного кредита, как и техника управляемого кредита вообще, безразлична к добру или злу, к войне или развитию. Вопрос в том, какой канал к ней подключат.
И последнее здесь. Англия победила не серебром и не числом подданных, а изобретением, которое абсолютному монарху было недоступно по самой его природе. Богатые лондонцы связали руки своему суверену и тем самым сделали его слово достоверным, его долг надежным, а кредит дешевым и почти неисчерпаемым. То есть сила, добровольно принявшая на себя ограничение, оказалась могущественнее силы неограниченной. Однако следующая глава покажет, что бывает, когда ту же самую конструкцию запускают на полную мощность, сняв парламентское ограничение. Речь пойдет о Франции и человеке, который почти угадал будущее денег, но едва не разрушил Францию.
Сноски
-
Подробно об этом: Мамытов, У. Либерализм – Госкапитализм – Социализм. Бишкек, 2020. Глава 3 «Войны и деньги в европейской истории». ↩
-
North, D., Weingast, B. Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth-Century England // Journal of Economic History. 1989. Vol. 49, No. 4. P. 803–832. ↩
-
Clark, G. The Political Foundations of Modern Economic Growth: England, 1540–1800 // Journal of Interdisciplinary History. 1996. Vol. 26, No. 4. P. 563–588. ↩
-
Stasavage, D. Public Debt and the Birth of the Democratic State: France and Great Britain, 1688–1789. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. ↩
-
Pincus, S., Robinson, J. What Really Happened During the Glorious Revolution? // Galiani, S., Sened, I. (eds.) Institutions, Property Rights, and Economic Growth. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. ↩