Глава 23
Теория кредита Вернера
В начале 1990-х годов немецкий экономист Ричард Вернер, работавший в Токио, расследовал загадку, которую не могла разгадать вся господствующая теория: как разрушенная Япония за четверть века стала второй экономикой мира, а затем, на вершине могущества, надула и обрушила крупнейший пузырь столетия1. Плодом его расследования стало восстановление всей картины оконного управления, то есть той самой машины из 14 главы выше, чей бумажный след был так тонок, что западные экономисты десятилетиями не верили в само ее существование.

Профессор Ричард Вернер
Вернер служит несущей опорой всей настоящей книги, и потому его теория заслуживает особого внимания. Только он задал прямо вопрос, который рамка книги считает главным: важно не сколько создано денег и даже не как они созданы, а куда они направлены. Теория эндогенных денег почти дошла до этого вопроса, но остановилась, а Вернер сделал то, чего до него не сделал никто: превратил направление кредитного потока в измеримую величину, в статистику, которую можно разложить и по которой можно предсказать кризис. Это и есть вторая переменная, канал, переведенная с языка образов на язык чисел.
Кредит, разложенный по руслам
Суть теории Вернера – это одна поправка к вышеотмеченному уравнению обмена, поправка простая на вид, но важная.
MV = PQ
где, М – количество денег, умноженное на скорость их обращения V, равно уровню цен P, умноженному на объем сделок Q.
В фишеровском уравнении под количеством денег понимается единое, однородное число, а под сделками – сделки с товарами и услугами. Вернер делает два хода. Первый: заменяет деньги вообще на кредит, потому что именно банковский кредит, а не наличность, есть деятельная часть денежной массы, и здесь он наследует теории эндогенных денег. Второй ход, решающий: он расщепляет этот кредит надвое – на кредит, идущий на сделки с товарами и услугами, то есть на то, что входит в ВВП, и кредит, идущий на сделки с активами – землей, акциями, уже существующей недвижимостью, то есть на то, что в ВВП не входит2.
Из этого расщепления немедленно следуют два разных уравнения вместо одного. Кредит, идущий в реальную экономику, давит на цены товаров, и избыток его дает потребительскую инфляцию – тот самый случай, в котором торжествует количественная теория, как в юаньском Китае и в Веймаре. Кредит же, текущий в активы, давит на цены активов, и избыток его дает не инфляцию в магазинах, а пузыри на рынках земли и акций – тот случай, который количественная теория не видит в упор, потому что в ее уравнении для него нет места.
Новая формула Вернера3 выглядит следующим образом:
C = CR + CF
где, С – это весь созданный банками кредит, CR – это та его часть, что обслуживает сделки с товарами и услугами, то есть сделки, входящие в ВВП, а CF – та часть, что обслуживает сделки с активами, в ВВП не входящие.
Дальше каждая половина получает собственное уравнение обмена:
CR · VR = PR · Y
CF · VF = PF · A
В первом уравнении PR · Y – это номинальный ВВП, то есть цены товаров и услуг, помноженные на их количество. Во втором PF · A – стоимостной оборот рынка активов, то есть цены земли, акций и уже существующей недвижимости, помноженные на количество проданного. VR и VF – скорости обращения в каждом из двух контуров.
Практически же уравнения применяются не к уровням, а к приростам, потому что банковский кредит наблюдается именно как прирост:
VR · ΔCR = Δ(PR · Y)
VF · ΔCF = Δ(PF · A)
Читается это так: прирост кредита, ушедшего в реальную экономику, определяет прирост номинального ВВП. Прирост кредита, ушедшего в активы, определяет прирост цен на активы. Одна и та же денежная масса, разложенная по двум руслам, дает два совершенно разных результата, и по совокупной цифре различить их нельзя в принципе.
Здесь же и ответ на главное возражение против количественной теории. Фишеровское уравнение перестало работать в ХХ веке потому, что скорость обращения денег оказалась нестабильной: денег становилось больше, а цены вели себя не так, как предписывало уравнение, и экономисты списали расхождение на непредсказуемое V. Вернер утверждает иное. Нестабильность скорости – не свойство денег, а следствие ошибки измерения: складывая в одно число два разных потока, статистика получала среднее между ними, и среднее это, естественно, скакало по мере того, как менялась пропорция между руслами. Разложи кредит по назначению – и каждая из двух скоростей окажется устойчивой, а уравнение снова заработает. Проверял он это на японских данных, и результат известен: прирост кредита под сделки с активами объясняет динамику цен на японскую землю в 1980-е годы, а прирост кредита в реальную экономику – динамику номинального ВВП, тогда как совокупный денежный агрегат не объясняет ни того, ни другого.
Итак, одна формула расщепилась на две, и загадка, мучившая монетаристов десятилетие после 2008 года, разрешилась в одну строку: деньги были, инфляции в магазинах не было, потому что кредит шел в активы, а не в товары. То, что в 17 главе было выведено описательно – инфляция переместилась в активы, – у Вернера получает точную аналитическую форму.
Стоит подчеркнуть, что это не философское рассуждение, а рабочий измерительный прибор. Кредит банковской системы можно на деле разложить по назначению: сколько ушло обрабатывающей промышленности, сколько строительству и сделкам с недвижимостью, сколько финансовому сектору. И Вернер показал на японских данных, что именно доля кредита, ушедшего в активы, а вовсе не общий объем денег, предсказывала и надувание пузыря 1980-х годов, и его крах. Совокупная денежная статистика 1987 года выглядела умеренной, а разложенная по руслам кричала о катастрофе за три года до нее. Счетчик, которого недоставало экономистам королевы, у Вернера появился, и его стрелка показывает не уровень воды, а распределение по руслам.
Здесь есть интересная деталь. Сам термин количественное смягчение (в оригинале «Quantitative Easing») придумал именно Вернер, в середине 1990-х годов, применительно к придавленной кризисом Японии. Однако вкладывал он в него ровно противоположный смысл тому, что позже стали делать центральные банки. Под количественным он разумел не раздувание банковских резервов, а наращивание кредита реальной экономике, то есть того самого кредита под производство, о котором вся его теория. Господствующая наука взяла у Вернера имя и выбросила содержание: получилось смягчение без канала, то есть ровно та эмиссия без трубы, чью бесплодность разбирала 17 глава. Автор термина годами объяснял, что его идею применили наизнанку, и был прав: ничто лучше этой подмены не показывает, что случается с верной теорией, из которой вынули канал.
Окошко как лаборатория
У всякой сильной теории должен быть решающий опыт, и Вернеру повезло: история поставила его за него.
Оконное управление Банка Японии было прямым, рукотворным управлением кредитным каналом, то есть ровно той переменной, которую теория объявила главной. Центральный банк ежеквартально доводил банкам не только объем прироста кредита, но и его отраслевое направление, и пока направление держалось производственным, Япония четверть века росла без инфляции и без пузырей, и как только квоты развернули на недвижимость после 1985 года, та же машина за 5 лет надула пузырь. Один инструмент, две дороги, и различие между дорогами в точности то самое вернеровское различие между кредитом под производство и кредитом под активы.
Здесь теория и история соединяются так близко, что становятся одним доводом. Вернер не вывел свою теорию из учебника и не подогнал под нее факты, он восстановил реальную процедуру, которой управляли реальные люди в реальном банке, и обнаружил, что они мыслили понятиями его теории за десятилетия до того, как он ее записал. То есть японские чиновники не делили кредит на производственный и спекулятивный в теории, однако именно это они делали на практике, когда определяли квоты судостроению и химии и поджимали текстиль.
Практика, как было видно на примере RFC и Кейнса, снова опередила теорию: окошко было вернеровской теорией в действии за полвека до Вернера, как RFC была кейнсианством до Кейнса. Теоретик лишь поднял с земли то, что практики обронили, не подозревая о ценности находки.
Стоит добавить, что Вернер не ограничился восстановлением чужой практики. В 2014 году он поставил прямой опыт: взяв кредит в небольшом немецком банке и проследив бухгалтерские проводки, он доказал, что банк не передает чьи-то сбережения, а создает деньги из ничего в самый момент выдачи ссуды. То, что теория эндогенных денег утверждала умозрительно, Вернер показал на банковской выписке.
Этот пример объясняет, почему именно Вернер служит несущей опорой настоящей книги, а не одним из многих ее источников. Вся первая часть, по сути, есть проверка вернеровской догадки на восемнадцати исторических случаях вместо одного японского. Везде, где обнаруживалось развитие, кредит был направлен в производство и держался под экзаменом, а везде, где обнаруживался пузырь или инфляция, кредит уходил в активы или в дыру казны мимо производства. Вернер дал догадку, а история дала восемнадцать ее подтверждений. Само слово «канал», вокруг которого построена рамка книги, есть понятный синоним его кредита, разложенного по руслам.
Что Вернер видит и чего не видит
И все же суд не был бы судом, а превратился бы в похвальное слово, если бы остановился на одних заслугах. Что же можно предъявить Вернеру?
Вернер видит две из четырех переменных, и видит их яснее всех. Первую, то есть откуда берутся деньги: кредит, творимый банками изнутри экономики, – это он берет у эндогенной традиции и приводит в строгую форму. И вторую, канал: расщепление кредита на производственный и активный есть его собственное, центральное прозрение, не имеющее равных. Две переменные из четырех освещены ярко, и именно поэтому Вернер объясняет исторические случаи книги лучше любого другого.
Однако к третьей переменной, к носителю, Вернер подходит ближе других и все же не делает ее частью теории. Он знает, что кредит должен идти в производство, однако не спрашивает последовательно, кто на принимающей стороне способен превратить этот кредит в мощности. Между кредитом, направленным в обрабатывающую промышленность, и построенным конкурентным заводом лежит целый мир организации – главный банк, знающий заемщика, кейрецу, держащее горизонт, согошоша, доводящая кредит до мастерской, корпорация развития, выбирающая проекты, – и мир этот, составляющий третью переменную и предмет чандлеровского разбора, у Вернера остается в тени. Направить кредит в отрасль необходимо, но недостаточно. Советская система направляла кредит в тяжелую промышленность образцово и все равно не делала конкурентного товара, потому что на принимающей стороне не было организации в чандлеровском смысле.
И здесь же четвертая недостача. Вернер знает, что кредит надо направлять в производство, но почти не говорит о том, что само производство должно сдавать внешний экзамен, без которого направленный кредит вырождается так же, как и ненаправленный. Южная Корея и СССР дают тут чистый контраст: оба направляли кредит в приоритетные отрасли по-вернеровски, однако корейская система держала отрасли под экзаменом мирового рынка, а советская замкнула проверку внутрь себя, и при одинаковом канале они получили противоположный исход. Вернеровское разложение различает кредит под производство и кредит под активы, но не различает производство, сдающее экзамен, и производство, экзамена не сдающее, а различие это, как показала вся книга, столь же несущее. Можно направить весь кредит в отечественные заводы и все равно вырастить нежизнеспособную промышленность, если заводы никому не обязаны доказывать свою состоятельность.
Таким образом, недостачу можно сформулировать одной фразой, потому что она и есть мост к итоговой сборке. Вернер ответил на вопрос «куда»: в производство, а не в активы. Однако за вопросом «куда» стоят еще два – «кто организует» и «кто проверит», – и на них отвечает не его теория, а рамка книги целиком.
Возражения Вернеру
Суд обязан выслушать и возражения, тем более что теория, служащая книге несущей опорой, должна выдержать проверку не хуже прочих. Возражений Вернеру предъявляют три, и все три заслуживают ответа.
Первое касается направления причинности. Разложение кредита по руслам показывает, что прирост кредита под сделки с активами идет рука об руку с ростом цен на эти активы, однако само по себе совпадение не доказывает, что кредит толкает цены, а не наоборот: дорожающая земля увеличивает залог, залог позволяет занять больше, и связь замыкается в кольцо, у которого трудно указать начало. Возражение справедливое, и честнее всего признать, что речь идет о взаимном усилении. Для практики, впрочем, это ничего не меняет: если кредит и цены активов раскручивают друг друга, наблюдать за структурой кредита нужно тем более.
Второе возражение статистическое. Разделить кредит на производственный и спекулятивный на бумаге легко, а в отчетности трудно: ссуда, выданная предприятию под оборот, может быть тут же употреблена на покупку земли, отраслевая принадлежность заемщика не совпадает с назначением денег, а межстрановые ряды такого качества доступны далеко не везде. Возражение серьезное, и ограничивает оно не саму теорию, а точность измерения. Ответ на него не теоретический, а организационный: требовать от банковской отчетности разнесения ссуд по назначению, а не по отрасли заемщика.
Третье возражение самое существенное и относится уже не к формуле, а к истории. Ряд японоведов полагает, что роль оконного управления в чуде Вернер преувеличивает: Такэо Хоси и Анил Кашьяп показывают, что решающую роль в финансировании японских корпораций играли не столько квоты центрального банка, сколько сама структура банковской системы и жесткие ограничения на выпуск ценных бумаг, а Кент Колдер приводит свидетельства того, что немалую часть отраслевых решений принимали сами банки и корпорации, а государство лишь освящало сложившееся4.
И смысл этого спора для настоящей книги таков. Даже если окошко было не единственным и не главным распорядителем кредита, оно не перестает быть свидетельством в пользу вернеровской формулы, потому что формула утверждает не «государство должно распределять кредит вручную», а нечто более скромное и прочное: куда бы кредит ни направляли – окошко, главный банк или сложившийся обычай отрасли, – исход зависит от направления, а не от объема. Возражения японоведов бьют по вопросу о том, кто держал руль, и не бьют по вопросу о том, что решает дорога.
Вердикт
Вернер – единственный, кого настоящий суд готов назвать не свидетелем, а соавтором приговора, и потому карта его вердиктов отличается от прочих.
Он ясно видит, откуда берутся деньги, взяв у банковской традиции кредит, творимый изнутри экономики, и приведя его в строгую форму. И он единственный из всех ясно видит канал, расщепляя кредит на производственный и спекулятивный, превращая направление потока в измеримую, предсказывающую величину. Эти две переменные он освещает так, как не сумел никто до него: теория его объясняет и японское чудо, и японский пузырь, и молчание инфляции после 2008 года, и слепоту количественной теории, то есть все то, на чем спотыкались все другие экономисты и их теории. Счетчик каналов, которого недоставало всей профессии, – это его вклад, и вклад решающий.
К носителю он подходит вплотную, но не вводит его в теорию. Он знает, что кредит должен идти в производство, но не спрашивает последовательно, кто способен производство выстроить. К экзамену почти так же: он знает про направление, но не про проверку, и оттого теория его не отличает советского направленного кредита без экзамена от корейского направленного кредита под экзаменом, хотя исходы их противоположны.
Таким образом, по итогам главы можно сделать три вывода.
Вывод первый: Вернер ближе всех к истине, и не случайно он – несущая опора настоящей книги. Его вопрос «куда» – величайший шаг вперед после количественной слепоты.
Второй вывод: Вернер освещает две переменные из четырех, не все. За «куда» стоят «кто организует» и «кто проверит», и без них его теория объясняет пузыри, но не объясняет разницы между Южной Кореей и СССР.
Третий вывод, прикладной и самый ценный из всей теоретической части. Вернеровское разложение кредита по руслам – единственный прибор во всем арсенале современной экономической науки, который можно построить быстро и использовать в любой стране хоть завтра. Он не требует ни новых институтов, ни законодательных реформ: нужна лишь банковская отчетность, разнесенная по назначению ссуд. Всякая отстающая экономика, желающая знать заранее, работает ее кредитная система на развитие или на пузырь, может получить ответ из одной таблицы, которую ее центральный банк уже способен составить.
И последнее здесь. Собрать все четыре переменные в одну рамку – взять у Вернера механизм и канал, у Чандлера носителя, у Восточной Азии экзамен – и есть задача заключительной сборки. Однако прежде чем выносить итоговый приговор, необходимо выслушать последнюю группу – тех, кто говорит не о том, как устроены деньги, а о том, что с ними делать государству. Кейнс и современная теория денежного суверенитета.
Сноски
-
Werner, 2003. ↩
-
Werner, 2005. ↩
-
Werner, R. Towards a New Monetary Paradigm: A Quantity Theorem of Disaggregated Credit, with Evidence from Japan // Kredit und Kapital. 1997. Vol. 30, No. 2. P. 276–309. ↩
-
Hoshi, T., Kashyap, A. Corporate Financing and Governance in Japan: The Road to the Future. Cambridge (MA): MIT Press, 2001; Calder, K. Strategic Capitalism: Private Business and Public Purpose in Japanese Industrial Finance. Princeton: Princeton University Press, 1993. ↩