Глава 18

Канал, зашитый в деньги

Улукман Мамытов · «Деньги как инструмент развития», 2025 · ≈ 13 мин чтения

Семнадцать глав настоящей книги были посвящены, по сути, одной теме, но с разными примерами. Деньги создавались – серебром Лавриона, бумагой Сун, векселем МЕФО, кредитной квотой японского окошка, деньгами Федерального резерва, – и каждый раз исход решало не количество созданных денег, а наличие и направление канала, по которому созданные деньги осваивались или не осваивались производством. Там, где между эмиссией денег и экономикой была труба – чандлеровская организация, главный банк, RFC, – деньги превращались в заводы и верфи. Там же, где трубы не было, они растекались в спекуляцию, в цены активов и порчу монеты. А там, где труба была, но вела не туда, получался либо советский застой, либо японский или китайский пузырь.

Однако у всех каналов обнаруживалась проблема. Японское окошко держалось на квартальных беседах в кабинете центробанка без единой бумаги, и когда содержание бесед поменялось с заводов на землю, во внешнем виде системы не поменялось ничего, а внутри поменялось все. Корейский экзамен держался на воле генерала Пак Чон Хи, RFC держалась на Конгрессе и на личности Джесси Джонса. Канал, иными словами, всегда был свойством людей и институтов, то есть договоренностью, дисциплиной, политической волей – вещами смертными и развратимыми.

Отсюда вопрос, которым закончилась прошлая глава и с которого начинается настоящая: можно ли вынуть канал из рук людей и зашить его в сами деньги? Сделать назначение не предметом беседы, а свойством денежной единицы, так, чтобы кредит, выданный на станок, физически не мог превратиться в кредит на спекуляцию землей?

Полвека назад этот вопрос был бы неактуальным, потому что технически не существовало инструмента. Сегодня инструмент появился, и это меняет постановку с риторической на инженерную. Деньги впервые в истории становятся технически программируемыми, и сегодня важно понять, что именно это означает для рамки четырех переменных и как это может стимулировать развитие.

«Программируемые деньги»

В чем же смысл «программируемости»?

Программируемость – это не криптовалюта, не блокчейн как таковой и не просто модный термин финансовых технологий. Это техническая возможность «вшить» в денежную единицу или к конкретному платежу условия ее использования: на что, у кого, в какой срок и при каком событии эти деньги можно потратить.

Наличная купюра безымянна и безусловна, она одинаково годится на хлеб, на станок и на взятку. Программируемая же деньга может нести в себе ограничение: эти деньги тратятся только на оплату труда строителей такого-то объекта; эта помощь фермеру – только на семена и только до посевной; этот целевой кредит – только на закупку оборудования у проверенного поставщика, и ни на что иное. Сегодня это реализуемо с цифровыми технологиями.

Технологически к этому ведут несколько способов. Первый – это цифровые валюты центральных банков – так называемые CBDC (central bank digital currency), то есть деньги центрального банка в цифровой форме, которым можно задать условия1. Второй путь – токенизация, то есть представление имущества и обязательств в виде программируемых записей, позволяющее встраивать правила в само платежное средство. Третий – смарт-контракты, то есть самоисполняющиеся условия, при которых платеж происходит сам собой при наступлении некоего события2.

Для настоящей книги технические различия между этими способами несущественны, существенно одно их общее свойство: впервые назначение денег может быть встроено в сами деньги, а не поручено чиновнику, банкиру или генералу.

Стоит сразу отметить: технология эта молода, ее настоящие внедрения пока немногочисленны3, и многое из сказанного ниже о ее возможностях относится к разряду «теоретически возможно» и «стоит протестировать», а не к разряду установленных фактов. Ниже разбираются как раз такие возможности.

Соблазн вечного канала

Все болезни управляемого кредита, разобранные в исторической части, сводились к двум проблемам: канал переключали, как в Японии и в Китае, или экзамен снимали, как в Корее и в СССР. Обе проблемы происходили потому, что и канал, и экзамен были внешними по отношению к деньгам и держались на людях, которых можно уговорить, запугать, перекупить или просто пережить.

Программируемость же способна сделать канал внутренним свойством. Например, целевой кредит развития, выданный в программируемой цифровой форме: его можно технически ограничить так, чтобы он расходовался строго по производственной цепочке – на оборудование, материалы и труд, и не мог быть выведен в покупку земли, в выкуп акций или в валютную спекуляцию. То, что японское окошко пыталось обеспечить квартальными беседами и ограничительным рефинансированием, а корейский режим – ежемесячной личной приемкой у генерала, программируемая единица могла бы обеспечивать сама, самим устройством платежа. Канал перестал бы зависеть от того, не поменялось ли содержание беседы, а экзамен можно было бы зашить в условие погашения.

Соблазн есть: создать такие программируемые деньги, которые нельзя ни переключить тайком, ни передать по знакомству, потому что они будут зависеть не от воли чиновника, а от кода.

Для многих стран, тем более отстающих и нуждающихся в ускоренном развитии через инвестиции в приоритетные отрасли, это очень актуально. Страны, которые еще не успели развить своих крупных организаторов, вроде японских кейрецу и согошоша, корейских чеболей или американской RFC, соответственно, пока еще не имеют своего носителя, способного впитать целевой кредит и правильно его освоить. Идея программируемого национального платежного средства или цифрового финансового актива привлекательна именно как попытка возместить отсутствие носителя свойством самих денег: если нет чандлеровской организации, которая удержит кредит в производственном русле, пусть русло будет встроено в денежную единицу.

Для наглядности, сценарий может быть следующим. К примеру, государство решило поддержать приоритетную отрасль. Пусть это будет переработка сельскохозяйственной продукции для последующего экспорта. Целевой кредит выдается переработчику в программируемой цифровой форме: потратить его можно только на закупку сырья у местных фермеров, на оборудование и на оплату труда, и ни на что иное, а вывести его в валюту, в недвижимость или просто обналичить технически нельзя. Деньги, дошедшие до фермера, несут уже свои немного измененные условия, и так по всей цепочке. То, что японские согошоша делали десятилетиями через отработанные процедуры и контакты, здесь делает код. А условие погашения можно привязать к экспортной выручке, и вот уже в деньги зашит не только канал, но и принцип взаимности (как у Элис Амсден)4: поддержка деньгами в обмен на результат, проверяемый автоматически.

На бумаге это может выглядеть как мечта разработчика – японское окошко и корейский экзамен вместе взятые, без чиновника и без тридцати лет. И именно потому, что на бумаге все так хорошо, книга обязана предостеречь от рисков.

Призрак МЕФО

Стоит вернуться к самому неудобному выводу 11 главы. Германская машина МЕФО была технически совершенна: канал строго производственный, носитель первоклассный, исполнение образцовое, и именно поэтому она так успешно реализовала свое предназначение, хотя и преступное в своем итоге.

Программируемые деньги – это по своей природе такая же идеальная машина исполнения. Они безупречно проследят, чтобы кредит ушел строго туда, куда назначено, и никуда больше. Однако вопрос, кто и как назначает это «куда», они не решают, а только усиливают. И это требует особого внимания.

Программируемость может многократно усилить власть того, кто пишет условия. Она является техническим воплощением административного руководства, доведенного до предела, только теперь руководство не высказывает пожелание, которое можно не расслышать, а встраивается в деньги так, что ослушаться технически невозможно. Это может стать инструментом развития невиданной ранее высокой точности. То есть в «плохих» руках этот инструмент способен натворить дел с такой же высокой точностью и таким же высоким негативным эффектом. Технология нейтральна к добру или злу, а программируемость лишь усиливает эффект, который был заложен для развития или разрушения.

Отсюда первое предостережение, которое историческая часть передает части теоретической: чем совершеннее канал, тем важнее экзамен цели и тем опаснее его отсутствие. Машина, которую нельзя обмануть, безопасна ровно настолько, насколько безопасен тот, кто пишет ее правила.

Уроки Госплана СССР

Второй риск тоньше первого и оттого еще коварнее.

Советская система разрушилась не оттого, что планирование было плохим, а оттого, что у нее не было внешнего приемщика, то есть инстанции, которая сообщала бы системе неприятную правду о ее ошибках. Цены, назначаемые сверху, не несли информации; приемка, замкнутая внутрь ведомства, никого не браковала; и система десятилетиями могла рассказывать себе, что ее станки хороши, пока просто не иссякли резервы.

Здесь кроется неочевидная опасность программируемых денег, и сформулировать ее надо точно. Деньги в рыночной экономике – это не только средство платежа, это еще и система сигналов, носитель информации о том, что нужно, а что нет. Когда человек свободно решает, на что потратить деньги, его выбор несет какие-то знания – о его нуждах, о ценности товара, о качестве производителя, – и из миллионов таких сведений складывается та самая обратная связь, отсутствие которой погубило Госплан.

Полностью программируемые деньги, в которых назначение каждого платежа прописано сверху, рискуют заглушить этот сигнал. Если потратить можно только на предписанное, то выбор больше ничего не сообщает, и система, как советская, лишается органа, отличающего нужное от ненужного. Это может выглядеть парадоксально: инструмент, изобретенный, чтобы починить канал, при чрезмерном применении воспроизводит главный дефект системы, у которой канал был образцовым, а экзамена не было вовсе.

Отсюда второе предостережение: программируемость, заглушающая рыночный сигнал, не лечит болезнь дирижизма, а пересаживает ее на другой носитель. Зашить можно русло, но экзамен зашить нельзя, потому что он по определению должен приходить снаружи – от рынка, от потребителя, от мира, который не подчиняется тому, кто пишет код. Система, которая запрограммирует и канал, и приемку, получит не идеальный дирижизм, а идеальный Госплан, а это риск для такой системы.

Приватность и власть

Есть и третий риск, которого не было в исторической части прямо, но который вырастает из всех ее сюжетов вместе.

Деньги, несущие в себе условия, несут в себе и след: кто использовал деньги, когда и на что. Безымянная купюра не знала о своем владельце ничего, а программируемые деньги будут знать потенциально все. Канал, зашитый в деньги, – это одновременно и надзор, зашитый в деньги: инструмент, способный не дать кредиту утечь в спекуляцию, способен с той же легкостью не дать гражданину купить, например, неугодную газету или поддержать неугодного политического кандидата5.

Это уже не экономический риск, а политический, и книга обязана назвать его прямо, не пряча за техническим оптимизмом: сосредоточение власти над тем, на что можно тратить деньги, есть сосредоточение власти над поведением как таковым. История денег учит, что всякий новый инструмент контроля над эмиссией рано или поздно испытывается на прочность теми, кто хотел бы контролировать не только эмиссию.

Соображение это не довод против технологии, ведь технологию, как и дизельный двигатель, не отменить нравственной критикой. Это довод за то, чтобы устройство программируемых денег с самого начала проектировалось со встроенными ограничителями власти самого проектировщика: с зонами безусловной частной жизни, с пределами программируемости, с разделением того, кто создает деньги, того, кто назначает каналы, и того, кто проверяет результат. Ровно по тому принципу разнесения работы по независимым ведомствам, который послевоенная Германия вывела из своей довоенной катастрофы (глава 11).

Урок исторической части здесь предельно практичен: опасна не машина, а опасен единый кабинет, собравший в одних руках и станок, и канал, и приемку. Программируемые деньги дают невиданный шанс построить хороший канал для развития и такой же соблазн собрать все три функции в одном кулаке для разрушения.

Развилка

Настоящая глава, в отличие от всех предыдущих, описывает не свершившееся, а развилку, и потому предположительна. Программируемые деньги можно прочесть двояко, и оба прочтения опираются в одну и ту же рамку.

В оптимистическом виде технология впервые дает малым и отстающим экономикам то, чего у них никогда не было, – канал без необходимости долгого выращивания носителя (как это делали японцы). Малым странам не нужно ждать, пока у них вырастут свои кейрецу, они могут встроить производственное русло в само цифровое платежное средство, направив скудный кредит в приоритетные отрасли с японской точностью, но без японских тридцати лет6. Это огромная возможность, и отмахиваться от нее технологическим консерватизмом было бы неразумно.

В пессимистическом же виде эта же самая технология дает любому государству инструмент, при котором МЕФО покажется игрушкой: канал, который нельзя обойти, приемку, которую можно подделать сверху, и надзор, от которого некуда деться.

И проблема в том, что обе возможности живут в одной и той же технологии, как один и тот же руль центрального банка Японии вел и к чуду, и к пузырю в конце 1980-х.

История денег – это еще и история повторяющихся примеров успехов или провалов. Французские бумажные деньги Джона Лоу тоже подавались как инженерное решение давней проблемы нехватки монеты, золотой стандарт подавался как окончательное решение проблемы необеспеченности денег, евро подавался как конец национальных денежных болезней. Каждый раз оказывалось, что форма денег не отменяет вопроса об их направлении, использовании, об экзамене. Поэтому нет оснований думать, будто программируемость станет панацеей от всех денежных проблем.

Какой из путей будет выбран, решит не код, а то, что все семнадцать предыдущих глав называли четвертой переменной: сохранит ли система внешний, неподвластный проектировщику экзамен – мировой рынок, свободный выбор гражданина, независимую проверку результата. Зашить можно канал, но четвертую переменную зашить нельзя, и в этом, быть может, главный итог всей исторической части.

Таким образом, по итогам главы можно сделать три вывода, которыми историческая часть передает эстафету части теоретической.

Первый вывод: программируемость решает проблему канала, но обостряет проблему цели. Она впервые делает русло свойством денег, а не людей, и тем самым переносит весь вес ответственности на того, кто это русло назначает и программирует. Все, что в исторической части распределялось между чиновником, банкиром и рынком, теперь может сойтись в одной точке – у автора кода, и потому различение исполнения и цели, выведенное на материале МЕФО, становится не отвлеченным, а практическим вопросом государственного управления.

Второй вывод: четвертую переменную нельзя оцифровать. Канал, носитель и даже механизм циркуляции денег поддаются программированию, а внешний экзамен нет, потому что он по определению должен исходить от инстанции, неподвластной проектировщику. Любая система программируемых денег, замкнувшая на себя и приемку, воспроизведет советскую слепоту в новом, блестящем цифровом корпусе. Сохранение внешней проверки – мирового рынка, свободного выбора, независимого контроля результата – остается единственной нецифровой деталью, без которой вся конструкция рискует разрушиться.

Третий вывод, обращенный ко второй части и ко всей книге: технология не отменяет теории. Именно потому, что инструмент стал так могуществен, цена ошибочной теории денег выросла как никогда. Если строить программируемые деньги, держа в голове ложную картину того, как деньги превращаются в развитие, то ошибка будет зашита в код и станет неисправимой.

И последнее здесь. На этом закрывается историческая часть книги. Пройден путь от серебра Лавриона до программирования, и на всем протяжении подтверждался один и тот же закон: деньги – это давление в трубе, а организация, которая эти деньги принимает, – сама труба. Менялись эпохи, металлы, идеологии и технологии, но не менялся этот главный закон. Именно поэтому, прежде чем давать человечеству руль такой мощности, стоит разобраться, какая из соперничающих теорий денег верно описывает дорогу. К этому суду над теориями – над металлизмом и хартализмом, денежной школой и монетаризмом, теорией эндогенных денег, теорией кредита Вернера, кейнсианством и современной денежной теорией – и переходит вторая часть настоящей книги.

Сноски

  1. Bank for International Settlements. CBDCs: An Opportunity for the Monetary System // BIS Annual Economic Report 2021. Basel, 2021. Ch. III; Auer, R., Böhme, R. The Technology of Retail Central Bank Digital Currency // BIS Quarterly Review. March 2020. P. 85–100. ↩

  2. Термин «умный контракт» ввел Ник Сабо: Szabo, N. Smart Contracts: Building Blocks for Digital Markets // Extropy. 1996. No. 16. ↩

  3. Kosse, A., Mattei, I. Making Headway: Results of the 2022 BIS Survey on Central Bank Digital Currencies and Crypto. BIS Papers No. 136. Basel, 2023. ↩

  4. Amsden, 1989. ↩

  5. Bank of England. Central Bank Digital Currency: Opportunities, Challenges and Design. Discussion Paper. London, March 2020; European Central Bank. Report on a Digital Euro. Frankfurt am Main, October 2020. ↩

  6. Обзор действующих и пилотных проектов: Working Group on E-CNY Research and Development of the People’s Bank of China. Progress of Research and Development of E-CNY in China. Beijing, July 2021; BIS Innovation Hub. Project mBridge: Connecting Economies through CBDC. Basel, 2022. ↩

Как цитировать

Мамытов У. Деньги как инструмент развития: Источник, Канал, Носитель, Экзамен. — Бишкек, 2025. — Гл. 18 «Канал, зашитый в деньги». — URL: https://elkel.kg/books/money-as-development-tool/ch18-channel-built-into-money/

Лицензия: CC BY-NC-ND 4.0