Глава 24

Кейнс и денежный суверенитет

Улукман Мамытов · «Деньги как инструмент развития», 2025 · ≈ 12 мин чтения

Все теории и экономисты выше отвечали на вопросы об устройстве денег: что такое деньги, сколько их, откуда берутся, куда текут. Последняя же группа отвечает на вопрос иного рода – не «как устроено», а «что делать»: какова должна быть политика государства в денежных и бюджетных делах. Это теории действия, а не устройства, и рассматривать их следует по их же мерке, то есть по тому, к каким действиям они ведут и что из этих действий выходит на исторических уликах.

Здесь будут рассмотрены двое, и разделяют их восемь десятилетий. Джон Мейнард Кейнс, перевернувший экономическую мысль в 1930-е годы и давший теоретическое имя тому, что Джесси Джонс реализовывал в США на практике. И современная теория денежного суверенитета – MMT (Modern Monetary Theory), доведшая до предела одно из кейнсианских прозрений и ставшая сегодня знаменем тех, кто требует от государства тратить смелее.

Сближает их не только происхождение, сближает их общая сила и общая же слепота. Оба верно увидели, что государство не пассивный наблюдатель, что оно может и должно действовать. И оба, увлеченные вопросом, сколько тратить, прошли мимо вопроса, который настоящая книга считает решающим, – во что и под какой экзамен. Оба забыли о канале, а это, как показывает вся книга, может оказаться роковой ошибкой.

Кейнс и открытие спроса

Заслуга Кейнса велика.

До «Общей теории» 1936 года господствовала вера, восходящая к закону Сэя: предложение само рождает спрос, рынок сам себя настраивает, и затяжная безработица невозможна, разве что как временный сбой. Однако Великая депрессия эту веру растоптала: миллионы безработных, простаивающие заводы и никакой самонастройки год за годом. Кейнс объяснил необъяснимое для ортодоксии: экономика может надолго застрять в равновесии при неполной занятости, потому что общего спроса попросту не хватает, чтобы выкупить все, что она способна произвести1. Сбережения, которые классики считали благом, в депрессии оборачиваются злом, ведь деньги, изъятые из оборота и не превращенные во вложения, гасят спрос и углубляют спад. Лекарство – государственные расходы, оплаченные в долг: пусть государство тратит, когда не тратит никто, и тем запустит заглохший двигатель.

Джон Мейнард Кейнс

John Maynard Keynes (1883-1946)

Это было прозрение огромной силы, и историческая часть настоящей книги его подтверждает. Депрессия 1930-х годов в Америке, к которой Кейнс приглядывался так внимательно, что написал Рузвельту открытое письмо, есть чистый случай провала спроса, и RFC Джесси Джонса лечила ее по существу кейнсианским способом. Она вливала покупательную способность туда, где частный спрос исчез. Кейнс верно увидел то, к чему металлизм и монетаризм были равнодушны, – активную деятельную роль государства как источник спроса в час, когда рынок парализован. И Кейнс вернул в экономику мысль, без которой немыслима вся традиция управляемого кредита: денежные и бюджетные потоки – это не нейтральная вещь, а рычаг, которым можно двигать реальную экономику туда-сюда.

Однако именно в том, как сформулировано лекарство, и обнаруживается кейнсианская слепота. Обнаруживается она тем ярче, чем внимательнее читать самого Кейнса рядом с его последователями. Кейнс мыслил общими величинами: общий спрос, общие вложения, общая занятость. Знаменитый его образ – «закапывать бутылки с деньгами в шахты и платить людям за то, чтобы они их откапывали» – даже такая бессмысленная работа, рассуждал он, лучше безделья, потому что создает спрос2.

В этом образе разом и вся сила, и вся слепота теории. Сила в том, что в депрессии важно запустить оборот, и даже бесполезная трата лучше парализованной бережливости. Слепота же в том, что для Кейнса в этот момент безразлично, во что идут деньги – важно лишь, чтобы они шли. Канал для него не переменная, ведь копать бутылки или строить заводы, по логике мультипликатора, равно полезно, раз и то и другое создает спрос.

Забытая половина

И здесь стоит вернуться к мысли, высказанной еще в 12 главе, и досказать ее до конца.

Американский опыт 1930-х годов имел две половины. Одна – бюджетная: государство тратит, наращивает спрос, запускает мультипликатор. Другая – кредитная и организационная: RFC не просто тратила, она была банком, который отбирал заемщиков, требовал возврата, входил в капитал, менял управляющих и строил институты под задачу, то есть RFC направляла кредит в конкретные русла и держала получателей под экзаменом возвратности.

Кейнсианство, став после войны мировой ортодоксией, запомнило первую половину и почти начисто забыло вторую. В учебники вошло «государство должно тратить», а «государство может быть дисциплинированным кредитором, выбирающим русло и спрашивающим результат» не вошло. Послевоенная макроэкономика научилась говорить об общем спросе и разучилась говорить о канале и о принимающей организации.

Забывчивость эта – не придирка к Кейнсу лично, сам он был тоньше своих толкователей, и кое-где у него мелькает забота о качестве вложений. Но это судьба теории в руках подражателей: из богатого учения выпарили одну рабочую формулу, что дефицит лечит спад, и возвели ее в догму, потеряв все, что эту формулу обставляло оговорками.

И цена забывчивости выяснилась там же, где была забыта вторая половина, – в США 2008 года. Столкнувшись с угрозой депрессионного типа, страна знала, как печатать и как тратить, и не знала, как направлять. Бюджетная половина кейнсианства была наготове, но кредитная и организационная утрачена вместе с RFC. Деньги влили, а трубы, по которой Джесси Джонс довел бы их до реального сектора, не было. Кейнсианство в его учебниковом изводе объясняет, зачем вливать, и молчит о том, куда.

Государство без ограничений

Теперь можно перенестись в наши дни, к теории, доведшей одно из кейнсианских прозрений до предела.

Мостом от Кейнса к ней послужил Абба Лернер с его функциональными финансами 1940-х годов. Лернер учил, что судить о бюджете надо не по тому, сбалансирован ли он, а по его последствиям для занятости и инфляции, и дефицит сам по себе ни хорош, ни плох. Мысль плодотворная, но обобщающая, как и все в этой традиции. Лернер спрашивает про последствия для занятости и цен, но не про русло расхода.

MMT взяла эстафету именно здесь. Современная денежная теория исходит из утверждения, которое само по себе верно и наследует прямо хартализму: государство, выпускающее собственную суверенную валюту, не может обанкротиться в этой валюте и не нуждается ни в налогах, ни в займах, чтобы тратить, ведь оно создает деньги самим расходованием, а налогами лишь изымает их обратно3. Из этого верного наблюдения MMT делает смелый вывод: мнимое бюджетное ограничение, пугающее политиков вопросом «где взять денег», это выдумка. Государство вполне может оплатить любые общественно полезные программы прямой эмиссией, и единственный настоящий предел не деньги, а реальные ресурсы и инфляция.

Стоит отдать должное теории: в этом построении есть подлинная правота, и настоящая книга ее разделяет. MMT справедливо высмеивает ложное ограничение, будто государство, как семья, должно сперва заработать, чтобы потратить. Нет. Вся историческая часть показала, что деньги создаются, а не извлекаются из недр земли, и что государство с собственной валютой обладает свободой, которой лишена семья. MMT верно называет и настоящий предел – реальные ресурсы: нельзя построить больше, чем позволяют наличные руки, материалы и экономические мощности. До этого места теория идет уверенно.

Но затем наступает на ту же мину, что и хартализм – ее предок, о чем предупреждала еще 20 глава. Сняв ложное ограничение доходами, MMT недоговаривает о настоящем ограничении – о канале. Реальные ресурсы и инфляция – верный предел, однако предел количественный. Он говорит, сколько можно потратить, прежде чем перегреется экономика, и молчит о том, во что и через кого тратить, чтобы потраченное стало развитием, а не пузырем или мертвым заводом. MMT, как и кейнсианство, мыслит общими величинами – общими расходами, общими ресурсами, – и канал в ее картине снова не переменная. Она говорит, что государство может оплатить индустриализацию, и не говорит, нужна ли на принимающей стороне чандлеровская организация и экзамен мирового рынка, без которых оплаченная таким образом индустриализация может выродиться в советский дефицит.

Очная ставка

Самое сильное возражение против MMT настоящая книга предъявляет не теорией, а уликой, и улика эта критична.

MMT утверждает: государство, выпускающее свою валюту, ограничено лишь реальными ресурсами и инфляцией. Это хорошо. Но ведь именно такими государствами были те, чьи крахи разбирались в первой части книги. Юаньский Китай был полноценным денежным государством в смысле MMT, он печатал свою валюту без внешнего долга, но именно суверенная эмиссия без производственного канала, затыкавшая дыру в казне, обрушила его в гиперинфляцию. Веймарская Германия была суверенным эмитентом и суверенно допечаталась до триллионов марок за доллар. Погубило их не отсутствие государственности или суверенитета, а отсутствие канала и экзамена при полном суверенитете.

Здесь можно возразить: MMT и оговаривает предел инфляцией, а указанные случаи и есть выход за реальный предел, теория их предвидит. Возражение верно лишь наполовину, и в этой половине вся суть спора. Да, MMT назвала бы Веймар превышением ресурсного предела. Однако назвала бы она его так задним числом, по уже случившейся инфляции, ведь в ее взгляде инфляция есть единственный признак того, что предел перейден. А настоящая книга, вооруженная Вернером, утверждает, что признак есть и раньше, и он точнее: смотри не на инфляцию общего показателя, а на канал. Кредит и эмиссия, ушедшие в активы или в дыру казны мимо производства, кричат о проблеме за годы до того, как индекс цен дрогнет, и японский пузырь был виден Вернеру по его формуле в структуре кредита за 3 года до краха.

MMT следит за уровнем воды в водохранилище, как и количественная теория, против которой она восстала, и в этом ирония: восстав против монетаризма, MMT унаследовала его же слепое пятно, его веру в то, что важно общее число, а русла проложатся и определятся сами – рынком. Суверенитет ММТ вернула, но канал потеряла, как потерял его и тот, против кого она бунтует.

Япония последних десятилетий служит этому спору хорошим опытом, и сторонники MMT любят его приводить, однако, на самом деле, он свидетельствует против них же, и тоньше, чем кажется. Государственный долг Японии превысил 200% ВВП, центральный банк скупил большую часть этого долга эмиссией, а инфляции все равно не случилось. Сторонники MMT видят в этом торжество: государство тратило, и небо не упало. Рамка настоящей же книги видит иное: инфляции не случилось по той же причине, по какой ее не было после американского количественного смягчения в 2008 году – деньги не дошли до товарного спроса, осев в финансовой системе и в ценах активов. Отсутствие инфляции здесь не доказательство того, что государство нашло верный путь, а диагноз того, что эмиссия не дошла до производства. Десятилетия суверенной траты без канала не вернули Японии ни роста, ни инфляции. То, что MMT предъявляет как свое доказательство, на поверку оказывается доказательством противоположного тезиса.

Гарантия занятости как канал

Справедливость требует отметить, что у современной денежной теории есть и собственное предложение о том, куда именно тратить, и предложение это – главное, что она выносит на политическую сцену. Называется оно гарантией занятости: государство обязуется дать работу по установленной ставке всякому, кто ее ищет и не находит на рынке, и тем самым создает постоянный запас рабочих мест, который автоматичеки расширяется в спад и сжимается в подъем4.

Замысел остроумен, и по рамке настоящей книги его следует разобрать открыто. Канал здесь действительно назначен, а не оставлен рынку, и в этом отличие от общего кейнсианского «пусть государство тратит». Более того, у гарантии есть встроенный ограничитель объема: программа расширяется ровно настолько, насколько людей не берет частный наниматель, и сжимается сама, когда берет. Это заметно лучше, чем эмиссия без всякого русла, разобранная в семнадцатой главе.

И все же двух переменных из четырех здесь нет. Нет носителя: организацией, которая примет эти деньги и превратит их в производство, программа не занимается вовсе, поручая исполнение местным властям и некоммерческим организациям, то есть как раз тем, у кого нет ни чандлеровской структуры, ни опыта промышленного строительства. И нет экзамена: работы, создаваемые программой, по замыслу не должны конкурировать с частными и потому по определению не выходят ни на какой внешний рынок. Никто не проверит их результат так, как американский покупатель проверял японский телевизор.

Отсюда и вердикт по этому предложению. Гарантия занятости – неплохой инструмент социальной поддержки и стабилизации спроса, и как таковой он имеет право на существование. Но это не инструмент развития, и путать эти два назначения опасно, особенно в отстающей стране, где соблазн выдать общественные работы за индустриализацию всегда велик. Занятость, не сдающая экзамен, дает занятость, а не промышленность, что и показал советский случай в тринадцатой главе.

Карта вердиктов

Кейнс и MMT ясно видят деятельную роль государства, то есть переменную, к которой количественная теория и металлизм равнодушны: государство как источник спроса у Кейнса и как суверенный эмитент, не скованный доходами, у MMT. Это действительно прозрение, и исторические случаи книги его подтверждают, от RFC до послевоенных банков развития, а философски вся традиция управляемого кредита стоит на этой стороне. MMT вдобавок верно опознает настоящий предел: ресурсы, а не деньги.

Однако к каналу обе слепы, и слепы одинаково. Мысля общими расходами, они не видят русла, по которому расходы текут, и потому не отличают расходов, строящих развитие, от расходов, надувающих пузырь. К носителю они так же безразличны: государство у них тратит, а кто впитает потраченное и превратит его в мощности, теория не спрашивает. К экзамену тем более: ни мультипликатор Кейнса, ни ресурсный предел MMT не содержат проверки, которой должен подвергнуться получатель.

Таким образом, по итогам главы можно сделать три вывода.

Первый вывод: верная половина теорий состоит в том, что тратить можно и нужно, и что государство свободнее, чем принято думать. Неверна не эта половина, а немота о том, куда тратить.

Вывод второй: государства без канала уже существовали и раньше, и кончали они гиперинфляцией. Это самая сильная улика против MMT, и она историческая, а не теоретическая. Денежный суверенитет – это разрешение, а не рецепт.

Третий вывод, прикладной, и он касается прямо всякой отстающей страны, где сегодня звучат доводы о суверенной эмиссии на развитие. Довод этот как верен, так и опасен. Прежде чем печатать на развитие, следует ответить на три вопроса, которых MMT не задает: по какому руслу пойдут деньги, какая организация их примет и кто проверит результаты. Не ответив на них, суверенная эмиссия воспроизведет не японское чудо, а юаньский Китай.

Все четыре переменные собраны, как части слона у китайских слепых мудрецов. Пора собрать слона.

Сноски

  1. Keynes, 1936. ↩

  2. Keynes, 1936. ↩

  3. Wray, L.R. Modern Money Theory: A Primer on Macroeconomics for Sovereign Monetary Systems. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2012; Kelton, S. The Deficit Myth. New York: PublicAffairs, 2020. ↩

  4. Tcherneva, P. The Case for a Job Guarantee. Cambridge: Polity Press, 2020; Wray, 2012. ↩

Как цитировать

Мамытов У. Деньги как инструмент развития: Источник, Канал, Носитель, Экзамен. — Бишкек, 2025. — Гл. 24 «Кейнс и денежный суверенитет». — URL: https://elkel.kg/books/money-as-development-tool/ch24-keynes-monetary-sovereignty/

Лицензия: CC BY-NC-ND 4.0