Глава 21
Денежная школа и монетаризм
Если у экономической науки ХХ века был символ веры, умещавшийся в одной строке, то вот он:
MV = PQ
Количество денег M, умноженное на скорость их обращения V, равно уровню цен P, умноженному на объем сделок Q. Уравнение обмена Ирвинга Фишера кажется неоспоримым1.
Однако из безобидного равенства вырастает учение огромной силы и огромной же слепоты: если скорость обращения и объем сделок меняются медленно, то уровень цен послушно следует за количеством денег. Больше денег – выше цены; «инфляция всегда и везде есть явление монетарное» (то есть денежное), говорят они. На этой посылке стоит вся количественная теория денег, от денежной школы XIX века до монетаризма Милтона Фридмана, и сегодня это самая влиятельная теория. Влиятельная потому, что победила на практике и доминирует сегодня.
Центральные банки всего мира к концу ХХ века перестроили свою работу вокруг управления количеством денег и их ценой, то есть процентной ставкой, и, так называемое, «таргетирование инфляции», ставшее всемирной ортодоксией, есть прямое детище этой количественной теории. Влиятельная потому, что во многом теория права, о чем необходимо сказать прежде, чем перейти к обвинению. Однако именно эта теория несет самый опасный риск из всех, разобранных в настоящей книге, и кризис 2008 года был, среди прочего, расплатой за это.
Разобрать теорию стоит по частям: сперва вспомнить ее предка – денежную школу, а затем разобрать и сам монетаризм.
Спор, предрешивший все
В 1840-е годы Великобритания пережила сразу несколько серьезных финансовых пузырей и кризисов. Тогда экономисты и банкиры начали спор, который сегодня кажется техническим, а на деле предрешил взгляд на деньги на полтора столетия вперед. Спорили о том, что вызывает кризисы и как их предотвращать, и раскололись на две школы.
Денежная школа утверждала: корень зла в чрезмерном выпуске банкнот, и чтобы обуздать кризисы, надо жестко привязать количество банкнот к золотому запасу. Победа их воплотилась в Банковском акте Роберта Пиля 1844 года, который именно так и сделал: эмиссия Банка Англии была почти намертво привязана к золоту2. Логика тут чисто количественная: если следить за объемом денег и ограничивать их, то система будет здорова.
Другая школа – банковская – возражала тонко и, как покажет история, проницательнее. Довод ее был таков: количество денег не причина, а следствие. Банки выпускают кредит в ответ на нужды торговли, и пока кредит выдается под реальные товарные сделки, то есть под настоящие векселя, количество его само собой соразмеряется потребностям производства и не грозит инфляцией. Опасен не объем кредита сам по себе, а его отрыв от реальной торговли. Иными словами, банковская школа смотрела на то, подо что выдан кредит, то есть на канал освоения, тогда как денежная школа смотрела только на его объем.
Историческая ирония в том, что денежная школа выиграла спор политически и задала всю дальнейшую слепоту. Акт Пиля пришлось приостанавливать в первый же кризис 1847 года, а затем еще дважды, потому что жесткая привязка к золоту душила экономику именно тогда, когда ей нужнее всего были деньги. Победивший количественный взгляд раз за разом промахивался мимо настоящей механики кризисов, а проигравшая кредитная догадка «смотри, подо что выдан кредит» ушла в подполье на полтора века, чтобы возродиться у посткейнсианцев и у Вернера (главы 22 и 23).
В споре двух школ узнается прообраз всего сюжета настоящей книги: денежная школа считала воду, банковская же смотрела на русло. Победа же досталась тем, кто считал.
Триумф монетаризма и его условие
Зрелую и победоносную форму количественной теории придал Милтон Фридман, за что ему и присудили Премию памяти Нобеля, определив таким образом дальнейшее доминирование этой теории. Главный тезис Фридмана сформулирован как афоризм: инфляция всегда и везде есть денежное явление, порождаемое быстрым ростом денежной массы. Отсюда и программа: центральный банк должен обеспечивать устойчивый, предсказуемый рост денежной массы – знаменитое денежное правило – и не лезть в тонкую настройку экономики, которую все равно не умеет делать.
Здесь нужно признать триумф во многом заслуженным. Главная работа Милтона Фридмана и Анны Шварц «Монетарная история Соединенных Штатов» убедительно показала, что Великую депрессию углубило катастрофическое сжатие денежной массы: ФРС позволила ей упасть на треть, и бездействие центрального банка превратило биржевой крах в катастрофу3. Вывод этот верен, и именно он, усвоенный Бернанке, спас систему от повторения 1931 года в 2008 году (глава 17): пожарная часть монетаризма зачтена заслуженно.
Более того, в целом ряде случаев количественная теория просто права. Юаньская гиперинфляция из третьей главы и веймарская из одиннадцатой – это ровно монетаристский сценарий: эмиссия, оторванная от действительности и затыкающая дыру в казне, гонит цены строго по Фридману. Там, где деньги печатаются чрезмерно быстро, количественная теория торжествует, и спорить с ней значило бы спорить с фактами.
Теория оказалась красивой, но на практике провалилась. Когда в конце 1970-х и в начале 1980-х годов центральные банки США и Великобритании попытались буквально исполнить денежное правило Фридмана, то есть удерживать в заданных рамках не инфляцию и не ставку, а прямо темп роста денежной массы, опыт провалился быстро и поучительно. Показатели, за которыми раньше следили со стороны, начали вести себя непредсказуемо, как только их сделали мишенью политики: финансовые новшества и перетоки между видами денег размыли само понятие денежной массы. В этом ирония, сформулированная британским экономистом Чарльзом Гудхартом в виде закона, названного его именем: как только показатель делают целью управления, он перестает быть надежным показателем4.
Монетаризм, таким образом, победил как учение и провалился как инженерный рецепт: центральные банки тихо вернулись к управлению ставкой, оставив от фридмановской программы одну лишь установку на дисциплину против инфляции. Даже там, где количественная теория пыталась управлять именно количеством, количество выскользнуло у нее из рук.
Слепое пятно
Уравнение обмена содержит одно критическое умолчание: под уровнем цен в нем понимаются цены товаров и услуг, а под объемом сделок – сделки с товарами и услугами. Сделки же с активами, то есть покупка земли, акций, уже существующей недвижимости, в это уравнение не входят совсем или входят контрабандой. И потому количественная теория устроена так, что физически не способна увидеть инфляцию активов. В ее картине мира деньги, ушедшие в цену земли, либо невидимы, либо загадочно исчезли, раз они не подняли индекс потребительских цен.
Здесь настоящая книга и количественная теория расходятся.
Стоит вспомнить урок семнадцатой главы: ФРС впятеро расширила денежную базу, а потребительская инфляция особо не проявилась. Монетаристы целое десятилетие провели в недоумении, ожидая инфляции, которая все не наступала. Для количественной теории это отклонение, которое пришлось объяснять падением скорости обращения денег, то есть, по сути, затыкать дыру в равенстве подгонкой свободной величины. Для рамки настоящей книги никакого отклонения нет: деньги пошли по руслу, ведущему в активы, и подняли цены активов, а не товаров, и инфляция была, но там, куда количественная теория не смотрит.
Японский пузырь конца 1980-х годов (глава 14) предъявил то же самое на полвека раньше: общие денежные показатели выглядели умеренно, а цены земли учетверялись, потому что кредит шел в активы. Совокупная статистика, на которую молится количественная теория, кричала «все спокойно» за три года до катастрофы, а разложение того же кредита по руслам кричало «беда». Вот цена слепого пятна, выраженная в потерянных десятилетиях.
И тот же изъян объясняет величайший промах профессии, который и затронула королева Елизавета, – непредсказанный кризис 2008 года, с которого началась вторая часть книги. Профессора и экономисты, вооруженные количественным взглядом, следили за инфляцией и за общими денежными показателями, видели спокойствие и спали спокойно, а кредитный пузырь, надувавший рынок жилья, проходил мимо их приборов, потому что приборы были настроены на объем денег, а не на структуру кредита. Те немногие, кто кризис предвидел, то есть базельская школа и Вернер, смотрели как раз на структуру. Провал был не случайностью и не нехваткой ума, он был заложен самим взглядом, который считает воду и не смотрит на русло.
Улика длиной в сто сорок лет
У обвинения против количественной теории есть улика, которой еще не было в 1980-е годы, когда монетаризм торжествовал, и появилась она из дела самого простого – из сбора длинных рядов статистических данных.
Экономисты Мориц Шуларик и Алан Тейлор собрали годовую статистику по четырнадцати развитым странам с 1870 по 2008 год – по денежной массе, по банковскому кредиту и по финансовым кризисам – и задали ей тот же вопрос, который стоит в настоящей главе: что предсказывает кризис, количество денег или объем кредита? Ответ оказался недвусмысленным. До Второй мировой войны деньги и кредит росли примерно вместе, и различить их влияние было трудно, но после войны их пути разошлись: кредит стал расти заметно быстрее и денежной массы, и самого производства. И именно быстрый рост кредита, а не денежной массы, оказался надежным предвестником банковских кризисов5.
Позднее те же авторы вместе с Оскаром Жордой разложили этот кредит по назначению и обнаружили, что львиная доля его прироста в развитых странах за послевоенные десятилетия ушла в одно русло – в ипотеку под уже существующее жилье, то есть под актив, а не под производство6. Историческая часть настоящей книги описывала это на японском и американском материале словами, а здесь то же самое получено на статистике четырнадцати стран за сто сорок лет.
Здесь стоит остановиться, потому что вывод сильнее, чем кажется на первый взгляд. Количественная теория не просто не заметила чего-то на обочине, она смотрела не на тот показатель. Деньги и кредит совпадали в том мире, для которого теория создавалась, и разошлись в том мире, в котором ее продолжали применять. Показатель, за которым следили центральные банки, перестал нести сведения о приближении кризиса, а профессия этого не заметила, потому что сложение всего кредита в одно число стирало именно ту разницу, которая имела значение.
Отсюда же понятно, почему за три десятилетия успешного таргетирования инфляции финансовые кризисы не исчезли, а стали крупнее. Клаудио Борио из Банка международных расчетов назвал это финансовым циклом: он длиннее делового, измеряется не ценами товаров, а кредитом и ценами недвижимости, и совершенно не обязан совпадать со спокойным поведением индекса потребительских цен7. Приборы центральных банков были настроены на короткий цикл цен и не видели длинного цикла кредита. Именно поэтому 2008 год и застал профессию врасплох.
Очная ставка
Может ли количественная теория объяснить, почему одно и то же количество денег дало в одной стране Магнитку и Toyota, а в другой финансовые пузыри и застой?
Не может, и не потому, что плоха в подсчетах, а потому, что вопрос этот для нее не существует. В ее картине мира деньги однородны: рубль есть рубль, йена есть йена, и важно лишь, сколько их в обращении. Однако вся историческая часть была доказательством обратного: японская йена, направленная окошком в заводы и верфи, и та же йена, ушедшая в землю Гинзы, – это, с точки зрения развития, разные деньги, хотя в уравнении Фишера они неразличимы. Советский рубль, влитый в Магнитку, и американский доллар количественного смягчения, осевший в выкупе акций, – сопоставимые по величине суммы с противоположными судьбами. Количественная теория видит в этих парах одинаковое количество денег и потому слепа к тому единственному, что их различает, – к каналу освоения.
Отсюда и приговор, который стоит пронести через остаток книги. Количественная теория верна как теория инфляции, порождаемой чрезмерной эмиссией, и неверна как теория денег вообще, потому что принимает частный случай за общий закон. Ошибка ее не в арифметике, а в сложении всего кредита в одно число: складывая, она стирает именно те сведения о руслах, в которых и заключена судьба денег. Это как если бы врач судил о здоровье больного по одному лишь общему весу тела, не различая, мышцы это или отек. Вес важен, но диагноз ставят не по нему.
И последнее, что превращает эту теоретическую ошибку в практическую угрозу. Именно количественный взгляд лежит в основании того, как устроены сегодня центральные банки всего мира: они удерживают в рамках инфляцию и управляют ценой денег, то есть ставкой, полагая, что этого довольно и что русла проложит сама «невидимая рука» рынка. Семнадцатая глава показала, чем это кончается: можно сделать деньги сколь угодно дешевыми и обильными и все равно не направить их в производство, потому что цена денег и направление денег – это разные рычаги, а количественная теория знает только первый.
Карта вердиктов
Денежная школа и монетаризм – это одна линия, разнесенная на век, и судить их следует вместе.
Они ясно видят одну сторону первой переменной, ее количественную сторону, то есть связь объема денег с уровнем цен. В своих границах это зрение точно: эмиссия вместо производства гонит инфляцию, и гиперинфляционные случаи книги – Юань и Веймар – их законная вотчина, а пассивное сжатие денег углубляет депрессию, и спасение 2008 года – их заслуга. Это не пустяк, и это надо зачесть в их пользу.
Однако к каналу обе школы слепы совершенно, слепы по самому устройству своего уравнения, в котором сделки с активами не помещаются. Оттого они не видят инфляции активов, не объясняют пузырей, проспали 2008 год и не способны ответить на главный вопрос книги, то есть почему одинаковое количество денег дает противоположные исходы. К носителю и экзамену они равнодушны так же: теория объема не интересуется тем, кто деньги принимает и кто бракует ошибки.
Таким образом, по итогам главы можно сделать три вывода.
Вывод первый: количественная теория – верное описание одного режима, когда деньги идут вместо производства, ошибочно возведенное в общий закон. Она видит уровень воды и отрицает существование русел.
Второй вывод: наследие ее двойственно. Дав центральным банкам полезную дисциплину против гиперинфляции, тот же взгляд внушил им, будто управления ценой и количеством денег достаточно, и тем самым подготовил кризис канала, который сам же не смог разглядеть в 2008 году.
Третий вывод, прикладной и потому самый важный. Всякая страна, чей центральный банк сегодня отчитывается только об инфляции, ставке и денежных агрегатах, пользуется приборами, настроенными на один режим из двух. Первое, что следует требовать от денежных властей отстающей экономики, – это не отчет об общих показателях, а разложение кредита по руслам: сколько ушло в производство, сколько в потребление, сколько под залог уже существующих активов.
И последнее здесь. Возвращение второго рычага, то есть канала, и есть, в сущности, главная задача настоящей книги, и решить ее количественная теория не может: у нее нет для канала даже места в уравнении. Кто же увидел русла?
Следующая глава о банковской школе, о теории эндогенных денег и о Хаймане Мински.
Сноски
-
Fisher, I. The Purchasing Power of Money. New York: Macmillan, 1911. ↩
-
Bank Charter Act 1844 (Peel’s Act); см. также: Viner, J. Studies in the Theory of International Trade. New York, 1937. ↩
-
Friedman и Schwartz, 1963. ↩
-
Goodhart, C. Monetary Relationships: A View from Threadneedle Street // Papers in Monetary Economics. Reserve Bank of Australia, 1975. ↩
-
Schularick, M., Taylor, A. Credit Booms Gone Bust: Monetary Policy, Leverage Cycles, and Financial Crises, 1870–2008 // American Economic Review. 2012. Vol. 102, No. 2. P. 1029–1061. ↩
-
Jordà, Schularick и Taylor, 2016. ↩
-
Borio, C. The Financial Cycle and Macroeconomics: What Have We Learnt? // Journal of Banking and Finance. 2014. Vol. 45. P. 182–198. ↩