Глава 13

СССР и монобанк

Улукман Мамытов · «Деньги как инструмент развития», 2025 · ≈ 28 мин чтения

Осенью 1932 года на стройку в Магнитогорск приехал 20-летний американец по имени Джон Скотт – сварщик, искавший работу, которой не было в Америке из-за Великой депрессии. По итогам своей работы в цехах Магнитогорска он оставил воспоминания о советской индустриализации тех лет1.

Многие знают, что советская индустриализация как раз совпала по времени с Великой депрессией в США, и многие американские компании, не найдя работы у себя, вынуждены были приехать на заработки в СССР. Магнитогорские заводы, как и многие другие в стране, таким образом, строились по чертежам американских заводов американскими же компаниями и работниками. Причем строились очень быстро. Так, первый магнитогорский чугун был получен уже в феврале 1932 года – через три года после того, как в голой степи был вбит первый колышек2. К концу десятилетия Магнитка давала металла больше, чем вся дореволюционная Россия прежде.

Этот эпизод приведен не случайно. Деньги на Магнитку не были ни займом у населения, ни иностранной ссудой, ни выручкой от экспорта – они были созданы внутри страны решением государства, и точно так же были созданы деньги на девять тысяч других заводов, построенных до начала войны в 1941 году. Механизм, который это позволил осуществить, работал четверть века, дал самые высокие темпы роста в мировой истории, однако, в конце концов, рухнул не от войны и не от внешнего давления, а от собственных системных ошибок. И об этом настоящая глава.

Откуда брались деньги

В апреле 1929 года Госплан СССР провел специальную конференцию по деньгам и финансам в рамках подготовки первого пятилетнего плана. Собрались ведущие экономисты и финансисты страны, и итоговые формулировки конференции гласили: стране нужен единый финансовый план, а не только бюджет; бюджет и кредит следует рассматривать как две формы единой денежной системы, подчиненной целям развития; обеспечением кредита целесообразно считать будущие товары3.

Последняя формулировка – ключевая. Обеспечением кредита объявлялся не залог, не имущество и не выручка прошлого года, а то, что будет произведено на построенном заводе. Этот принцип тремя десятилетиями раньше сформулировал русский экономист Сергей Шарапов в книге «Бумажный рубль»: деньги могут выпускаться не под затраченный труд, а под будущий, чтобы, по его выражению, «оплодотворить» его4. Шарапова в 1929 году никто не вспоминал, но работала его логика.

Практическая конструкция системы была создана кредитной реформой 1930–1932 годов. Ее содержание было сосредоточено в трех постановлениях: от 1 февраля 1930 года «О кредитной реформе», от 14 января 1931 года «О мерах улучшения практики кредитной реформы» и от 4 мая 1932 года «Об организации специальных банков долгосрочных вложений». Реформу вел нарком финансов Григорий Гринько – человек, до того работавший заместителем председателя Госплана и заместителем председателя комиссии по первой пятилетке, то есть знавший план изнутри и строивший денежную систему прямо под него.

Первая редакция реформы оказалась провальной. Коммерческий кредит между предприятиями был отменен, вексель запрещен, а расчеты переведены на автоматическое банковское кредитование по факту отгрузки. Результатом стало то, что в советской литературе тех лет получило название «кредитной вакханалии»: поставщик отгружал что угодно и кому угодно, банк автоматически зачислял ему деньги, покупатель автоматически становился должником, и согласия платить у сделки не спрашивали вовсе5. За год в системе накопились долги, не связанные ни с какой реальной потребностью. Постановлениями 1931 года автоматизм отменили и ввели акцепт – платеж только при согласии покупателя.

Итог реформы к 1932 году выглядел следующим образом. Капитальные вложения в новые заводы финансировались не кредитом, а безвозвратными бюджетными и банковскими фондами. Само понятие «безналичная эмиссия» в документах и теоретических работах того периода отсутствует6 – деньги на стройку не считались эмиссией, потому что считались учетной записью под уже утвержденный физический план. Ограничение на объем капитальных вложений было не финансовым, а физическим: сколько есть энергии, металла, цемента, станков и рабочих рук.

Здесь стоит остановиться, потому что советский случай здесь расходится со всеми остальными примерами книги. У Банка Англии деньги создавались под долг казны и проходили проверку рынком облигаций; у Джона Лоу деньги создавались под акции, и проверка была биржевой; у Шахта вексель МЕФО был формально частным обязательством с процентом и сроком; у японских банков кредит оставался кредитом, который надо вернуть. В СССР же финансирование капитальных вложений не было кредитом вообще – ни формально, ни по сути.

Двухконтурная модель

Денежная система СССР того периода была разделена на два изолированных контура. Безналичный контур обслуживал расчеты между предприятиями и финансирование капитальных вложений. Наличный же контур обслуживал розничный товарооборот, расчеты и сбережения населения. Переход между контурами был возможен ровно в одну сторону и ровно в одном месте – при выплате заработной платы, командировочных и приравненных к ним сумм. Расчет наличными между двумя предприятиями был невозможен физически, а не только юридически.

Соответствие наличной эмиссии товарной массе обеспечивалось кассовым планом – документом, который формировался ежеквартально снизу вверх, начиная с районных отделений Госбанка, на основе баланса денежных доходов и расходов населения7. Иными словами, в стране было два разных денежных обращения с разными правилами и разными эмиссионными основаниями, и стыковались они только через фонд оплаты труда.

Логика конструкции выстраивается в цепочку: безналичные рубли – капитальные вложения – запуск новых производств – выпуск новых товаров – наличная эмиссия под эти товары. Деньги для населения появлялись только после того, как появлялись товары, которые на них можно купить. Между эмиссией и потребительским рынком стояла жесткая перегородка, и пока эта перегородка держалась, наращивать капитальные вложения можно было темпами, недоступными ни одной рыночной экономике (не разгоняя инфляционных цен).

Схема Госбанка СССР: наличный и безналичный контуры, артели, банки долгосрочных вложений, потребительский рынок и стройки

Насколько же прочной оказалась такая конструкция?

Она продержалась 55 лет и была разрушена тремя нормативными актами за полтора года, но об этом в конце главы. Пока важнее другое: двухконтурная модель является самым радикальным в истории ответом на вопрос о канале. Японцы решали задачу направления кредита квартальными беседами в кабинете Банка Японии, немцы – специальным векселем, американцы – отдельной корпорацией с собственным балансом. Советская плановая система решила ее тем, что сделала деньги для производства и деньги для потребления физически разными деньгами, между которыми нет обменного курса и нет свободного перехода. Это предельная форма программируемых денег, реализованная бухгалтерскими средствами за 60 лет до появления цифровых технологий, которые сегодня обсуждаются как новинка.

Носитель

Деньги, направленные в производство или строительство, должен кто-то освоить. В японском случае этим занимались главные банки и торговые компании, в американском – Reconstruction Finance Corporation, в советском же случае носителем стала конструкция из трех уровней.

На самом верхнем уровне были Госплан и Госснаб. Госплан организовывал стратегическое развитие по вертикали: цели, приоритеты, отраслевые пропорции, балансы. А Госснаб, созданный в феврале 1948 года, организовывал текущую работу по горизонтали – снабжение и стыковку межотраслевых кооперационных цепочек, к моменту своей ликвидации обеспечивая поставки по тридцати тысячам позиций номенклатуры8. Показательно, что из всех членов правительства в состав высшего политического руководства страны входили руководители только этих двух ведомств.

На среднем уровне были банки долгосрочных вложений, созданные в 1932 году. Их было четыре: Промбанк финансировал капитальные вложения в промышленности, Сельхозбанк – в сельском хозяйстве, Всекобанк, позднее Торгбанк, – в торговле и кооперации, Цекомбанк – в жилищном, коммунальном строительстве и в строительстве новых городов.

Функционал этих банков стоит описать подробно, потому что он плохо укладывается в привычное представление о советском банке как о просто кассе.

Работа начиналась до начала финансирования: заказчик обязан был представить полную проектно-сметную документацию и разрешения на строительство, а банк проводил сплошную проверку заложенных в сметы цен. Финансирование шло по факту выполненных работ, а не авансом. В ходе стройки банк непрерывно контролировал расходование средств, проверял цены на материалы и оборудование, расчеты с подрядчиками, расходование фонда заработной платы и соответствие выплат объему выполненных работ. Банк имел право инспектировать стройки и подрядные организации на местах и производить контрольные обмеры, а подрядчик был обязан представлять ему балансы и отчеты. Снижение стоимости строительства входило в прямые обязанности банка. В штате наряду с финансистами работали отраслевые специалисты9.

Такой банк по функции ближе не к кредитору, а к японскому главному банку или к американской RFC: он разбирался в существе проекта, следил за работой и отвечал за то, чтобы завод был запущен. Но было и отличие от обоих: японский главный банк рисковал собственным балансом, а RFC отчитывалась перед Конгрессом за возврат ссуд, советский же банк долгосрочных вложений не терял ничего. Убыток по неудачному проекту не падал ни на чей баланс. Инструмент контроля был первоклассным, но инструмент отбора отсутствовал.

Результат оказался беспрецедентным. Капитальные вложения в СССР удваивались практически каждую пятилетку: во вторую пятилетку они выросли с 61,6 до 141,4 миллиарда рублей, в первую послевоенную – до 326,5 миллиарда, в пятую – до 625,3 миллиарда, что соответствует среднегодовому росту около 19%10. Ни одна капиталистическая экономика мира не могла наращивать накопления такими темпами так долго.

На нижнем уровне носителя были сами предприятия и министерства, и здесь советская система имела то, чего не хватало другим догоняющим странам: чандлеровскую организацию промышленного масштаба, выстроенную планово и быстро. Гершенкрон описывал банк как институт мобилизации капитала для отсталой страны, а государство – как институт следующей ступени отсталости11. СССР находился на этой следующей ступени и построил именно государственный вариант.

Технологии за хлеб

Организация была построена, но технологий у СССР вначале не было, и их приходилось покупать.

Схема закупки заслуживает отдельного описания, поскольку она разворачивалась в условиях, близких к современным санкционным. К 1929 году страну официально не признавали США и некоторые другие Западные государства – это было эмбарго и кредитная блокада, в оплату импорта отказывались даже принимать золото. Например, Великобритания в 1933 году ввела эмбарго на 80% советского экспорта12.

Инструментом обхода санкций стала государственная компания «Амторг», зарегистрированная в Нью-Йорке в мае 1924 года как частное акционерное общество с акционерами в лице Внешторгбанка и Центросоюза. Правительство США, де-юре не признавая Москву, де-факто не мешало частным американским компаниям вести с ней дела. Эта практика получила название «торговля без признания». «Амторг» работал по нескольким принципам, которые сегодня выглядят современно: работа напрямую с компаниями в обход правительственных учреждений, укрупнение заказов в однотипные партии ради скидок и лучших условий кредитования и формирование пула дружественных американских финансово-промышленных групп, готовых зарабатывать на СССР.

Одной из важных фигур советской индустриализации стал детройтский архитектор Альберт Кан, проектировавший заводы для Ford, General Motors и Chrysler. Сотрудничать с ним СССР начали в 1928 году, заказав ему проектирование тракторного завода на 40 миллионов долларов, и далее показав программу на 2 миллиарда долларов на первую и вторую пятилетки. Ценность Альберта Кана состояла не просто в архитектуре, а в его методе: он рассматривал проектирование как стандартизированное поточное производство и шел не от технологии конкретного завода к зданию, а от универсального типового объема, собираемого из стандартных элементов, к размещению внутри него любой технологии. Метод сокращал сроки проектирования примерно в десять раз, а сроки строительства – в пять.

Всего в 1923–1933 годах в отраслях тяжелой промышленности было заключено 170 договоров о технической помощи с иностранными фирмами. По странам они распределялись так: Германия – 73, США – 59, Франция – 11, Швеция – 9, Италия – 7, Англия – 5. По отраслям больше всего пришлось на машиностроение – 42 договора, затем химия – 28, горно-топливная промышленность – 21, черная металлургия – 1713. Договор с Ford Motor Company был подписан 31 мая 1929 года в Дирборне сроком на девять лет и предусматривал, помимо чертежей и патентов, ежегодное обучение в США полусотни советских инженеров и мастеров.

Платить за все это было нечем, иностранной валюты не хватало, и приходилось экспортировались зерно, лес, пушнину, нефть, и даже музейные ценности, включая полотна из собрания Эрмитажа. Действовали «ножницы цен», при которых промышленная продукция оценивалась выше сельскохозяйственной. Занимали у населения – в среднем за период они давали 5,2% доходной части бюджета и составляли 3,9% доходов населения14.

В 1932–1933 годах в стране случился массовый голод. Оценки числа погибших расходятся; наиболее взвешенная современная работа – исследование Дэвиса и Уиткрофта – дает порядок в пять-шесть миллионов человек15. Причины были смешанными: коллективизация и изъятие зерна наложились на неурожай, вызванный засухой и массовым поражением посевов ржавчиной и головней, причем такой же голод был и в Румынии, где коллективизации не проводилось16. Соотношение вклада этих причин остается предметом спора историков, причем многие такие историки оказываются предвзятыми своей идеологической направленностью. Целью же настоящей книги является экономическая оценка реформ тех или иных стран, использовавших деньги как инструмент развития.

Проблема внешнего экзамена

В советской экономике не было отбраковки, потому что не было рынка, а без рыночных цен системе сложно отличить хорошее решение от плохого. Так рассуждали Мизес и Хайек в споре о социалистическом расчете, и в главном они были правы: цена в советской экономике не несла информации, а была учетной величиной, назначенной сверху.

Однако между полным отсутствием отбраковки и наличием внешнего рынка лежит промежуточное состояние, и советская система 1930–1955 годов находилась именно в нем. Экзамена, внешнего по отношению к системе в целом, у нее не было, но экзамен, внешний по отношению к директору завода, у нее был, и работал он довольно жестко.

Механизм состоял из пяти взаимосвязанных частей.

Первая часть – ежегодный план снижения затрат, устанавливавшийся по всем без исключения предприятиям и по всем без исключения видам продукции, как правило, 3-5% в год. При этом снижать затраты за счет качества или изменения ассортимента запрещалось.

Вторая – фонд директора, введенный впервые в 1936 году и восстановленный в более совершенном виде постановлением от 1946 года. Предприятию оставалось 4-10% планового и 50-75% сверхпланового снижения затрат, и распоряжалось оно этими деньгами самостоятельно: премии, жилье для работников, социальные объекты. Но отчисления в фонд производились только при одновременном выполнении всех четырех условий – плана выпуска, планового ассортимента, плана прибыли и задания по снижению себестоимости. Невыполнение любого из четырех лишало предприятие фонда целиком17.

Третья часть – ценообразование. Оптовая цена была жестко привязана к себестоимости с надбавкой в среднем 4-10% и не менялась; розничная цена регулировалась отдельно, а разница изымалась налогом с оборота. Прибыль при этом не была целью производства и не была показателем, за который отчитывались.

В связи с этим, у директора завода оставался только один способ получить деньги в фонд – реально снизить себестоимость при заданном ассортименте и неухудшенном качестве. Надуть цену он не мог, потому что цена была фиксирована. Сменить ассортимент на более выгодный не мог, потому что ассортимент был условием отчисления. Показать прибыль за счет роста затрат не мог, потому что прибыль считалась не от затрат.

Четвертая часть – массовое материальное стимулирование работников. К 1953 году 75% рабочих в промышленности находились на сдельной оплате, причем по сдельно-прогрессивной шкале продукция, выпущенная в пределах 5% перевыполнения плана, оплачивалась на 30% дороже, а в пределах 6-10% – на 60. Вознаграждение за изобретения составляло 2-10% годовой экономии и выплачивалось независимо от должности автора, не облагаясь подоходным налогом. Секретная справка ЦСУ от 1955 года показывает результат: из 43,6 миллиона рабочих и служащих более семи миллионов получали свыше тысячи рублей в месяц, около миллиона – свыше двух тысяч. Разброс заработков был очень широким, и уравниловкой это не было.

Пятая часть – канал обратной связи. Уполномоченные Госплана в регионах, подчиненные напрямую центру и независимые от местных плановых комиссий, выявляли на местах удачные решения; они поступали в Совет научно-технической экспертизы при Госплане, откуда расходились инструкциями, методическими указаниями и общедоступной литературой на всю отрасль. Найденное на одном заводе становилось обязательным для остальных.

Что давала эта конструкция на практике?

Себестоимость промышленной продукции снижалась в среднем на 6% в год: 8,6% в 1948 году, 7% в 1949-м, по 5% в 1950 и 1951-м, 8% в 1952-м, 5% в 1953-м. Следом ежегодно снижались и розничные цены: стоимость продовольственной корзины с 1947 по 1954 год упала с 1130 до 491 рубля, то есть в 2,3 раза, а хлеб, масло и мясо подешевели втрое18. Министр финансов тех лет Арсений Зверев, вспоминая постановление о фонде директора, называл этот скромный по объему документ началом качественно иного подхода к оценке экономических возможностей19.

Стоит отметить, что называть все это полноценной отбраковкой было бы преувеличением. Критерий был затратный, а не потребительский: система умела спрашивать, дешевле ли стал утюг, и не умела спрашивать, нужен ли покупателю именно такой утюг. Качество проверялось слабо и в основном административно. Ассортимент задавался планом, а значит, ошибка в самом плане не отбраковывалась ничем. Отбор шел внутри заданного, а не между заданиями. Но внутри заданного он шел по-настоящему, и разница между экономикой, где директор заинтересован снижать затраты, и экономикой, где он заинтересован их наращивать, оказалась в дальнейшем решающей.

Военное представительство

Полноценный внешний экзаменатор в советской экономике все-таки существовал.

Военное представительство – институт, при котором на заводе постоянно находился офицер, представлявший заказчика в лице военного ведомства, не подчиненный дирекции завода, получавший зарплату не от завода и обладавший правом не принять продукцию. Директор не мог ни уволить его, ни премировать, ни договориться с ним о зачете брака в план. За военпредом стоял заказчик, а за заказчиком – поле боя, экзаменатор, которого нельзя уговорить.

Результат этого устройства известен и обычно объясняется концентрацией ресурсов. Но это объяснение неполное. Ресурсы концентрировались и в других отраслях, а мировой уровень десятилетиями держался именно там, где стоял приемщик снаружи. Экономика, по объему вдвое уступавшая германской, в 1942–1945 годах превзошла ее по выпуску танков и орудий20, а позже в тех же условиях, при том же планировании, тех же ценах и том же госбанке, дала атомный проект, ракетную технику и радиоэлектронику мирового класса – и не смогла сделать телевизор, который не приходилось бы чинить.

Это редчайший случай контролируемого эксперимента. Три переменные из четырех – механизм создания денег, канал и организационный носитель – в гражданском и военном секторах СССР были одинаковыми. Различалась только одна: наличие внешнего приемщика. И результаты различались кардинально.

Артели

Второй сегмент, в котором работал настоящий экзамен, обычно выпадает из описаний советской экономики целиком, хотя по масштабу он был огромен.

Артель – производственный кооператив – относилась к негосударственной местной промышленности. Регистрация занимала один день, первые два года артель была освобождена от налогов, руководитель не назначался государством, а избирался членами, они же утверждали план работы. Доля наемных работников, не являвшихся членами артели, не могла превышать 20%. Не менее 20% прибыли отчислялось в «запасный капитал», обеспечивавший кредитоспособность, остальное распределялось решением самих членов, в том числе пропорционально паям. Членство нельзя было ни продать, ни передать по наследству. Работники артелей и их семьи имели права, аналогичные правам рабочих, и сверх того – собственную негосударственную пенсионную систему и право получать от артели ссуды на строительство жилья.

Правовую основу артели дало постановление от 23 июля 1932 года «О перестройке работы и организации форм промкооперации». Оно устанавливало право артели продавать продукцию, изготовленную из собственного сырья, на рынке и по рыночным ценам, отменяло систему централизованных обязательных заказов, давало право беспрепятственной самозаготовки сырья, закрепляло самостоятельное распоряжение оборотными средствами и, что особенно существенно, вводило прямое кредитование артели местным филиалом банка в децентрализованном порядке21. С 1936 года финансирование артелей возлагалось на Торгбанк, ставка по долгосрочным ссудам, как правило, не превышала 3% годовых, а в отдельных случаях капитальное строительство артелей финансировалось безвозвратно.

Масштаб к середине 1950-х годов был следующим. В промысловой кооперации работало свыше 114 тысяч предприятий и мастерских, к ним добавлялось более 150 тысяч кустарей, суммарно занято было свыше двух миллионов человек. Артели давали около 9% стоимости всей промышленной продукции страны – и около 80% ее товарного разнообразия. Номенклатура составляла 33 444 наименования, включая холодильники, пылесосы, стиральные машины и радиоприемники. Артели производили 100% детских игрушек, 40% мебели, 40% верхнего трикотажа, 35% швейных изделий и 35% обуви, а в бытовых услугах их доля в отдельных регионах доходила до 80%. Технологическое развитие этого сегмента обеспечивали сто конструкторских бюро, двадцать две экспериментальные лаборатории и два научно-исследовательских института. Производительность труда в системе артелей за пятнадцать лет, с 1940 по 1955 год, выросла в два с половиной раза22.

Рядом работал второй негосударственный сегмент – личные приусадебные хозяйства, которым с 1935 года выделялось от четверти до одного гектара. К 1953 году они давали более 80% яиц, около 70% молока и картофеля и половину мяса и овощей.

Смысл этого примера прост и важен. Артель зависела от продажи. Ее прибыль определялась тем, купят ли ее товар по рыночной цене, а распределялась эта прибыль между теми же людьми, которые товар делали. То есть в стране, о которой принято говорить, что в ней не было отбраковки, существовал занимавший два миллиона человек сегмент, где отбраковка была рыночной и полной, и располагался этот сегмент ровно там, где плановый расчет слабее всего, – в потребительских товарах и бытовых услугах. Государство при этом не терпело артель как временную уступку, а сознательно ее выращивало, снабжая конструкторскими бюро, дешевым кредитом и учебными заведениями.

Что было вынуто

5 марта 1953 года сменилось руководство СССР, и в течение следующих семи лет из описанной конструкции Хрущевым были последовательно вынуты почти все детали, кроме военпреда. Хронология этого демонтажа заслуживает того, чтобы привести ее по датам, потому что в датах видно, что речь шла не о постепенном износе, а о серии решений.

15 марта 1953 года законом о преобразовании министерств был ликвидирован Госснаб – орган, обеспечивавший горизонтальную стыковку экономики и снабжение по тридцати тысячам позиций номенклатуры. Тем же законом министерства были укрупнены более чем втрое, после чего уже через год их начали разукрупнять обратно. Госснаб пришлось воссоздавать в 1965 году.

25 марта 1953 года секретным постановлением № 385 было прекращено строительство двадцати крупнейших объектов, преимущественно инфраструктурных. По трем четвертям из них работы уже велись. Трансполярная железнодорожная магистраль Чум – Салехард – Игарка была выполнена на 52% строительно-монтажных работ, около 700 километров путей находились в рабочем состоянии; стройку бросили. 13 лет спустя первооткрыватели Уренгойского газового месторождения использовали в качестве жилья постройки, оставшиеся от строителей этой магистрали, – трасса была проложена там, где через десятилетие понадобилась23.

1954 год – начало освоения целины вместо свернутого плана преобразования природы. Под распашку пошло 43 миллиона гектаров вместо первоначально планировавшихся 13, в том числе 20 миллионов гектаров каштановых почв, непригодных для зерновых. Урожайность на целинных землях упала с 7,3 до 6,1 центнера с гектара, только в Казахстане было утрачено около 30% гумуса, а к середине 1960-х над степными районами регулярно проходили пыльные бури.

1955–1958 годы – отказ от планирования сверху. Постановление от 5 августа 1955 года, а затем решения 1957 и 1958 годов установили, что в основе всей системы планирования должны быть планы, составленные самими предприятиями. Госплан перестал начинать процесс планирования и стал его заканчивать, сводя и корректируя полученные снизу предложения. Целеполагание переродилось в торг за ресурсы: проектировки отраслей в сумме требовали в полтора-два раза больше капитальных вложений, чем страна могла выделить.

18 мая 1956 года постановлением № 660 списком было отменено 230 ранее принятых актов правительства. Под пунктом 126 в этом списке значилось постановление от 5 декабря 1946 года «О фонде директора промышленных предприятий»24. Механизм, четверть века заставлявший всю промышленность страны снижать себестоимость, был ликвидирован строкой в приложении к документу об административных полномочиях.

14 апреля 1956 года вышло постановление о реорганизации промысловой кооперации, мотивированное тем, что многие предприятия артелей «по существу не отличаются от предприятий государственной промышленности». Крупнейшие артели предписывалось передать государству, причем передача производилась безвозмездно, со всеми активами и пассивами по балансу. 24 сентября 1960 года постановлением об упразднении промысловой кооперации процесс был завершен. Артель «Металлист» стала ремонтно-механическим заводом, «Юпитер» – заводом «Буревестник», и так далее по всей стране.

27 августа 1956 года был введен денежный налог на скот для жителей городов, 20 августа 1958 года содержание скота горожанами было запрещено вовсе, что затронуло около двенадцати миллионов семей, а в декабре 1959 года вводились дополнительные налоги на плодовые деревья и на каждую голову скота в личной собственности. Результатом стал массовый забой. В мае 1962 года цены на мясные и молочные продукты были повышены на 25–30%, в июне того же года это привело к волнениям и крови в Новочеркасске, а с 1963 года страна начала регулярно закупать зерно за рубежом.

4 октября 1965 года реформой Косыгина-Либермана был закреплен приоритет денежных показателей плана над натуральными. Главными показателями предприятия стали объем реализованной продукции в оптовых ценах и общая сумма прибыли, причем прибыль рассчитывалась как процент к затратам, калькулируемым самим заводом. Тем самым знак мотивации был перевернут: предприятию стало выгодно затраты не снижать, а наращивать и обосновывать. Председатель Госплана в 1965–1985 годах Николай Байбаков описывал последствия на примере пищевой промышленности прямо: из прежнего количества мяса стали производить больше колбасы, увеличив в ней содержание крахмала, а прибыль росла не за счет эффективности, а за счет скрытого повышения цен25.

Итог этих решений формулируется одной фразой. За неполные десять лет из советской экономики были вынуты оба сегмента, в которых работала отбраковка, – фонд директора, отбраковывавший внутри государственной промышленности, и артель, отбраковывавшая рынком, – и вдобавок перевернут знак мотивации у того, что осталось. Военпред уцелел, и военный сектор еще тридцать лет оставался единственной частью советской экономики мирового уровня. Совпадением это не является.

Затухание

Дальнейшее было предопределено и разворачивалось медленно, потому что запас прочности был велик.

Темпы роста снижались непрерывно. По оценке Офера, среднегодовой рост порядка 5-6% в 1950-е годы падает примерно до двух к концу 1970-х и в 1980-е, причем совокупная производительность факторов к концу периода становится отрицательной: прирост производства обеспечивался только приростом затрат26. Экономика вошла в состояние, для которого Корнаи предложил точное имя – экономика дефицита, где предприятие имеет мягкое бюджетное ограничение и потому не имеет предела инвестиционному аппетиту27. Незавершенное строительство росло, неустановленное оборудование накапливалось на площадках, а реорганизации следовали одна за другой – совнархозы в 1957 году, их укрупнение в 1962-м, воссоздание отраслевых министерств в 1965-м.

Спасением на два десятилетия стала нефть. Самотлор был введен в 1969 году, а мировые цены выросли после 1973-го, и валютная выручка позволила закрывать импортом то, что экономика перестала производить сама. Формула вырождения укладывается в одну строку: страна, продававшая хлеб ради станков, кончила тем, что меняла нефть на хлеб.

Последний штрих система дорисовала сама, и он симметричен всей главе. В 1986 году в гражданскую промышленность попытались пересадить тот единственный орган, который работал, – военпреда. Государственная приемка, независимые от директоров инспекции качества, была введена с 1 января 1987 года примерно на полутора тысячах ключевых предприятий. Первые же месяцы дали оглушительный результат: значительная доля предъявленной продукции браковалась, заводы срывали планы, рабочие теряли премии, – и под давлением всех участников разом эксперимент был свернут за два года.

Урок здесь глубже, чем кажется на первый взгляд. Военпред держался не на инструкции, а на заказчике, стоявшем снаружи и готовом платить за отказ. У госприемки снаружи не было никого: она была органом той же системы, которой предъявляла счет. Система, увидевшая правду о своей продукции, предпочла убрать зеркало, а не менять продукцию. Внешнего экзаменатора нельзя вырастить внутри по приказу самой системы – его можно только впустить снаружи.

Это прямой урок всем, кто сегодня в отстающей стране проектирует институты развития. Построить банк развития, наполнить его деньгами и посадить в него отраслевых специалистов – задача решаемая и решавшаяся многократно. Гораздо труднее ответить на вопрос, кто и на каком основании скажет этому банку, что профинансированный им завод не нужен, – и почему этот кто-то не будет подчинен тем, кому он выносит приговор.

Как рухнула двухконтурная система

Двухконтурная модель пережила и ликвидацию фонда директора, и разгром артелей, и реформу 1965 года. Разрушена она была в самом конце, тремя решениями за полтора года.

13 марта 1987 года вышло постановление о создании центров научно-технического творчества молодежи. Центры не платили налогов, отчисляя 30% дохода в специальные фонды, но главным их свойством была возможность обналичивать средства с расчетного счета. Предприятия получили возможность перечислять деньги центрам под видом расходов на научные разработки и получать их обратно наличными. Через несколько месяцев Закон о государственном предприятии разрешил самим предприятиям переводить часть безналичных средств в фонд материального поощрения с последующим обналичиванием. Затем Закон о кооперации открыл шлюз окончательно.

Кооперативы росли лавинообразно: с 13,9 тысячи на 1 января 1988 года до 193 тысяч на 1 января 1990 года, а число занятых в них – со 156 тысяч до 4,9 миллиона человек. К 1990 году 80% кооперативов действовали при государственных предприятиях, арендовали у них 60% основных фондов, покупали у них две трети сырья и продавали им же 70% продукции. В первом полугодии 1990 года выдача наличных со счетов кооперативов более чем в тринадцать раз превысила их наличные вклады в банки28.

Хронология отмены экзамена в СССР: 1956 — ликвидация артелей, 1959 — упразднение банков долгосрочных вложений, 1960-е — сужение военпреда, 1987–1988 — закон о госпредприятии

Дальнейшее было просто арифметикой. В 1988 году заработная плата выросла на 7% при росте производительности на 4,7%. В 1989 году доходы населения выросли на 13% при росте промышленности на 1,6% – то есть в восемь раз быстрее. К февралю 1990 года превышение денежных доходов над расходами накопилось до 160 миллиардов рублей, а из 1200 ассортиментных групп товаров дефицитными стали около 1150. Золотой запас упал до 240 тонн, внешний долг вырос с 25 до 103,9 миллиарда долларов. Конфискационная денежная реформа января 1991 года изъяла, по разным оценкам, от 6 до 14 миллиардов рублей из целевых 81,5 миллиардов. К концу 1991 года основные продукты питания распределялись по карточкам.

Механизм этого краха стоит назвать своим именем. Ничего не сломалось. Печатный станок работал как прежде, план составлялся как прежде, банки финансировали как прежде. Изменилось одно: между двумя контурами появились шлюзы, и накопленный за десятилетия безналичный объем, никогда не предназначавшийся для потребительского рынка, хлынул на этот рынок. Двухконтурная модель была не смягчающим обстоятельством, а несущей конструкцией, и когда несущую конструкцию убрали, здание сложилось за три года.

Выводы

По итогам главы можно сделать четыре вывода.

Вывод первый. Советская система дала самый радикальный в истории ответ на вопрос о канале. Разделив деньги на два физически изолированных контура и оставив между ними единственный переход через фонд оплаты труда, она добилась того, что кредитная экспансия не могла попасть на потребительский рынок иначе как через произведенный товар. Именно поэтому капитальные вложения могли расти на 19% в год четверть века. Ни один другой кейс книги такого уровня контроля над каналом не достигал, и это заслуживает признания независимо от отношения к остальному.

Второй вывод. Носитель был построен сознательно и оказался первоклассным по контролю и никаким по отбору. Банки долгосрочных вложений умели проверить смету, обмерить фундамент и добиться ввода объекта в срок, но не могли и не должны были отвечать на вопрос, нужен ли объект. Убыток не падал ни на чей баланс, а значит, в системе не было и причины его предотвращать.

Третий вывод, и он главный. Утверждение, будто советская система изначально не имела никакой отбраковки, неверно. В 1930–1955 годах в ней работали три частичных механизма отбора: плановое снижение себестоимости, подкрепленное фондом директора и жестким ценообразованием; рыночный сегмент артелей и приусадебных хозяйств, занимавший более двух миллионов человек и дававший 80% товарного разнообразия; и военное представительство как настоящий внешний приемщик в оборонных отраслях. Ни один из трех не был полноценным рыночным экзаменом, а вместе они его заменяли лишь отчасти. Но два из трех были ликвидированы административными решениями 1956–1960 годов, а знак мотивации у оставшейся государственной промышленности был перевернут реформой 1965 года. Уцелел единственный – военпред, – и уцелел вместе с ним единственный сектор мирового уровня. Вырождение советской экономики началось не в 1970-е годы, а в 1956 году и от снятия экзамена.

Четвертый вывод. Крах 1988–1991 годов был крахом канала, а не механизма. Ни эмиссия, ни планирование, ни банковская система в эти годы не ломались – был открыт шлюз между контурами, и накопленный безналичный объем вышел туда, куда пятьдесят пять лет не имел доступа. Структура денежных потоков изменилась до того, как изменились их объемы, и увидеть катастрофу заранее можно было только в структуре. Это ровно тот урок, который дала японская история 1980-х, и обстоятельство, что две настолько разные системы преподали его одинаково, само по себе является аргументом.

И последнее здесь. Джон Скотт, приехавший в Магнитогорск в 1932 году, застал систему, которая научилась превращать решения государства в заводы и фабрики с невиданной скоростью. Та же способность обнаружится через 15 лет и в Японии, вышедшей из войны без денег, без резервов и без надежд, и там она даст результат сопоставимый по темпу и несопоставимый по долговечности. Разница между двумя случаями сведется к одной переменной, и именно ей посвящена следующая глава.

Сноски

  1. Scott, J. Behind the Urals: An American Worker in Russia’s City of Steel. Boston: Houghton Mifflin, 1942. ↩

  2. Kotkin, S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995. ↩

  3. Галушка, А. С., Ниязметов, А. К., Окулов, М. О. Кристалл роста. К русскому экономическому чуду. М.: Наше завтра, 2021. С. 144. ↩

  4. Шарапов, С. Ф. Бумажный рубль (его теория и практика). СПб., 1895. ↩

  5. Davies, R. W. The Soviet Economy in Turmoil, 1929–1930. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989. ↩

  6. Галушка и др., 2021. С. 146. ↩

  7. Garvy, G. Money, Financial Flows, and Credit in the Soviet Union. Cambridge, MA: Ballinger, 1977. ↩

  8. Галушка и др., 2021. С. 205. ↩

  9. Галушка и др., 2021. С. 145. ↩

  10. Галушка и др., 2021. С. 146. ↩

  11. Gerschenkron, 1962. ↩

  12. Галушка и др., 2021. С. 27–28. ↩

  13. Sutton, A. C. Western Technology and Soviet Economic Development, 1930–1945. Stanford: Hoover Institution Press, 1971. ↩

  14. Галушка и др., 2021. С. 280–281. ↩

  15. Davies, R. W., Wheatcroft, S. G. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004. ↩

  16. Tauger, M. B. Natural Disaster and Human Actions in the Soviet Famine of 1931–1933 // The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 2001. No. 1506. ↩

  17. Галушка и др., 2021. С. 160–161. ↩

  18. Галушка и др., 2021. С. 162–163. ↩

  19. Зверев, А. Г. Записки министра. М.: Политиздат, 1973. ↩

  20. Harrison, M. Accounting for War: Soviet Production, Employment, and the Defence Burden, 1940–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. ↩

  21. Галушка и др., 2021. С. 176–177. ↩

  22. Галушка и др., 2021. С. 179–182. ↩

  23. Галушка и др., 2021. С. 206–207. ↩

  24. Галушка и др., 2021. С. 210–211. ↩

  25. Байбаков, Н. К. От Сталина до Ельцина. М.: ГазОил пресс, 1998. ↩

  26. Ofer, G. Soviet Economic Growth: 1928–1985 // Journal of Economic Literature. 1987. Vol. 25, No. 4. P. 1767–1833. ↩

  27. Kornai, J. Economics of Shortage. Amsterdam: North-Holland, 1980. ↩

  28. Галушка и др., 2021. С. 231–233. ↩

Как цитировать

Мамытов У. Деньги как инструмент развития: Источник, Канал, Носитель, Экзамен. — Бишкек, 2025. — Гл. 13 «СССР и монобанк». — URL: https://elkel.kg/books/money-as-development-tool/ch13-ussr-monobank/

Лицензия: CC BY-NC-ND 4.0