Глава 19

Суд над теориями

Улукман Мамытов · «Деньги как инструмент развития», 2025 · ≈ 12 мин чтения

Пятого ноября 2008 года, через семь недель после краха Lehman Brothers, королева Великобритании Елизавета II приехала в Лондонскую школу экономики открывать новый корпус, и заодно послушать экономистов о мировом финансовом кризисе. Выслушав объяснения о падении банков и об испарившихся триллионах, она задала простой вопрос: если все было так серьезно, то почему никто не допустил наступление кризиса заранее? В зале повисла тишина. И год спустя группа британских экономистов отправила королеве письмо со своим ответом: случившееся было, по их выражению, «провалом общего воображения множества умных людей, не сумевших увидеть систему в целом»1.

Ответ был честен, но почти бесполезен. Дело было не в нехватке воображения и не в недостатке умных людей, их хватало. Дело было в инструментарии.

Господствующая теория денег умеет с высокой точностью считать, сколько денег в экономике, но почти не интересуется, куда эти деньги текут, оставляя это рынку. Но кризис 2008 года, как было показано в главе 17, пришел именно в связи с направлением денег, то есть по кредиту, ушедшему в недвижимость и в цены активов мимо реального производства. Теория, которая слепа к каналу, не может увидеть кризиса канала.

При этом некоторые все-таки заметили признаки кризиса, и заметили потому, что смотрели не туда, куда все. Например, экономист из базельской школы Клаудио Борио (с коллегами), годами предупреждал о нарастающем кредитном перегреве и о пузырях, отслеживая не индекс потребительских цен, а разрыв между кредитом и производством2. Немецкий исследователь Ричард Вернер, еще в 1990-е годы описал механику, по которой кредит, уходящий в активы, надувает пузырь, а потом лопается, и предсказал японский крах за годы до него.

Разница между теми, кто увидел, и теми, кто прозевал, проходила не по линии ума или добросовестности, а точно по линии того, куда направлен взгляд. Одни смотрели на уровень воды, а другие на русло, куда эта вода течет. И вторые оставались в меньшинстве, их не хотели слушать, потому что нобелевку давали первым. Нобелевская премия по экономике, хотя правильнее ее называть Премией по экономике памяти Альфреда Нобеля3, задала мировой экономической теории особое – либерально-рыночное – направление, которое и стало господствующим для большинства.

Именно этот разрыв, между господствующим взглядом и альтернативным, которое исследует настоящая книга, и предстоит разобрать во второй ее части.

Вся историческая часть книги была, по сути, свидетельством, которого недоставало экономистам королевы. Восемнадцать глав выше продемонстрировали восемнадцать естественных исторических примеров – от серебра Лавриона до векселей МЕФО, от советского монобанка до японского окошка, – и в каждом исход решало не количество созданных денег, а наличие и направление канала, по которому созданные деньги доходили или не доходили до производственного реальноэкономического назначения. Таким образом, свидетели дали свои показания, а теперь пришло время пригласить в зал суда самих знатоков – теоретиков, хорошо знающих теорию денег.

Суд

Для лучшего отражения сути дискуссии стоит определиться с жанром, потому что от него зависит многое. Настоящая часть книги – не обзорная экскурсия по истории экономической мысли и не учебник, раскладывающий разные экономические школы. Пусть это будет небольшой суд в рамках настоящей книги.

У суда есть истец – пусть здесь это будет вопрос, ради которого написана вся книга: при каких условиях денежная и кредитная экспансия превращается в производственные мощности и развитие, а при каких в спекуляцию, инфляцию и кризис?

Есть подсудимые – теории, каждая из которых берется объяснить, как устроены деньги и что с ними следует делать. И есть улики – восемнадцать исторических случаев первой части, против которых будут проверяться показания каждого подсудимого.

Теория же здесь будет оцениваться не по внутреннему изяществу, не по математической строгости и не по числу нобелевских лауреатов, а по одному-единственному признаку: объясняет ли эта теория улики. То есть может ли она ответить, почему одно и то же – высокая норма сбережений, обильный кредит, государственная воля к развитию – дали в одних странах Магнитку и Toyota, а в других финансовые пузыри? Теория, отвечающая на этот вопрос, проходит, а теория, у которой этот вопрос вызывает лишь пожатие плечами, какой бы стройной она ни была, – нет.

И приговор книги будет не «виновна» или «оправдана», не «истинна» или «ложна». Деньги – предмет слишком многослойный, чтобы какая-нибудь одна теория оказалась исключительно ложью или правдой. Приговор поэтому будет формулироваться иначе: что данная теория освещает и к чему она слепа. Задача не в том, чтобы казнить теории, а в том, чтобы определить их место, то есть понять, какую часть проблемы она видит, а какую умалчивает.

Четыре переменные как судейский кодекс

У всякого суда должен быть кодекс, то есть мера, к которой прикладывают показания. Кодекс настоящей книги выведен не из теории, а из улик: это те самые четыре переменные, которые в исторической части раз за разом определяли исход, в какой бы стране, эпохе и идеологии дело ни происходило.

Итак, первая переменная – откуда берутся деньги: кто и как их выпускает, подо что возникает новая денежная или кредитная единица. Вторая переменная – канал: то есть куда потекут созданные деньги, в производство или в активы, в станки или в спекуляцию. Третья – носитель: стоит ли на принимающей стороне чандлеровская организация, то есть банк, торговая компания или иной институт развития, способный впитать кредит и превратить его в реальноэкономические мощности. Четвертая – экзамен: существует ли внешняя по отношению к системе проверка – мировой рынок, конкуренция, убыток на балансе кредитора, – которая сообщает системе правду о ее ошибках и принуждает их исправлять.

Каждую теорию предстоит приложить к этому кодексу и спросить: какую из четырех переменных она видит или не видит?

Цель – найти закономерности. Почти каждая большая теория денег ясно видит одну переменную, смутно вторую и совершенно слепа к остальным двум. Металлизм и хартализм всматриваются в природу самой денежной единицы и не замечают канала. Монетаризм считает количество и не различает направления русла. Теории, объясняющие рождение денег из кредита, верно описывают, каким образом банки создают деньги, но молчат о том, куда эти деньги направляется.

В Китае есть поучительная притча, называется «Слепые трогают слона». Несколько слепых мудрецов решили узнать, как выглядит слон, потрогав его. Сначала один потрогал ногу и решил, что слон похож на колонну. Второй коснулся уха и подумал, что слон похож на веер. Третий взял слона за хобот и решил, что это толстая веревка или змея. Каждый из них ощупал лишь одну часть тела и стал спорить с остальными, доказывая, что его мнение – единственно верное, а другие неправы. На самом деле каждый был прав лишь отчасти, но никто не смог увидеть полную картину.

Точно так же с теориями. Каждая, говоря языком этой притчи, ощупала своего слона: один хобот, другой ногу, третий ухо, и каждая описала нечто действительное, приняв часть за целое. Рамка четырех переменных не претендует быть еще одним мудрецом с собственной частью слона, но претендует на чертеж всего животного, собранный из верных наблюдений каждого.

Подсудимые и порядок допроса

Вызывать подсудимых стоит не по времени их появления и не красоте названия теории, а по тому, на какой из вопросов о деньгах каждая отвечает. Потому что именно вопрос, который теория считает главным, выдает и переменную, которую она видит, и переменные, к которым она слепа.

Первыми скажут свое слово теории, спорящие о том, что такое деньги. Металлизм, от античных философов до сегодняшних сторонников золота и его цифровых наследников, настаивает: деньги – это товар, ценный сам по себе. Хартализм, то есть государственная теория денег, возражает: деньги – это творение закона и государства, знак, а не вещь. Спор о природе денег начался две с половиной тысячи лет назад и до сих пор не закончи.

Вторыми скажут свое слово теории, спорящие о том, сколько денег нужно. Денежная школа XIX века и ее преемник – монетаризм Милтона Фридмана, сосредоточены на общем количестве денег в обращении и на его связи с ценами. По сути, эта теория и представляет собой сегодняшний господствующий взгляд, именно ее сторонникам дают нобелевские и прочие премии, ее учат на экономических факультетах как единственную верную, по ней работают международные финансовые институты – МВФ, Всемирный банк и прочие. И эта же школа, выходит, носитель самого опасного слепого пятна: они считают воду, но не смотрят на русло, а потому объясняют инфляцию эмиссии под нужды казны и не объясняют, почему одна и та же масса денег дает в одном случае заводы, а в другом финансовые пузыри.

Третьими скажут свое слово теории, спорящие о том, откуда берутся деньги. Банковская школа, посткейнсианская традиция и Хайман Мински верно увидели то, чего не видели первые две группы: что современные деньги рождаются не на монетном дворе и не из сбережений, а из кредита, который банки создают из ничего, и что в самой этой природе заложена неустойчивость. Это ближайшие к истине подсудимые, но и они, схватив механизм рождения денег, лишь подступают к вопросу об их направлении.

Четвертыми свое слово скажут те, кто этот вопрос задал прямо, – Ричард Вернер с его теорией кредита, разложенного по руслам, теорией, которая служит несущей опорой всей настоящей книги. Его различение кредита, идущего на сделки с товарами, и кредита, идущего на сделки с активами, есть не что иное, как вторая переменная – канал, переведенная на язык измеримой статистики, а японское окошко из главы 14 было его лабораторией. Вернеру в этом процессе отведено место главного свидетеля обвинения против количественной теории, однако и ему будет предъявлено то, чего недостает, – носителя и экзамена.

Последними скажут слово теории, спорящие о том, что делать дальше. Кейнс, наблюдавший американский опыт Джесси Джонса (глава 12) и давший ему теоретическое имя, и современная теория денежного суверенитета – MMT, доведшая до предела мысль о том, что государство, печатающее свою валюту, не стеснено доходами, – обе обращены к политике и к действию. И обе, как будет видно, страдают одной и той же забывчивостью: помня, что государство может и должно тратить, они забывают спросить, в какую трубу и под какой экзамен.

Выслушав всех, заключительная глава вынесет приговор, и не отдельным теориям, а их сумме: соберет из верных показаний каждого ту рамку дисциплинированного кредита с носителем, к которой вела вся книга, и приложит ее к развилке программируемых денег, на которой человечество стоит сегодня.

Презумпция невиновности теорий

Прежде чем начать допрос, стоит оговорить тон. Потому что превратить суд над теориями в их осмеяние не сложно, выставив металлистов наивными, а монетаристов просто счетоводами.

Каждая из указанных теорий господствовала не потому, что ее авторы были глупы, а потому, что она объясняла нечто действительно важное в свою эпоху и в своих обстоятельствах. Металлизм был прав ровно в той мере, в какой деньги веками и впрямь были металлом. Монетаризм был прав там, где инфляция и впрямь рождалась из чрезмерной эмиссии, оторванной от производства: в юаньской и веймарской главах он бы торжествовал. Задача суда не в том, чтобы уличить теории в глупости, а в том, чтобы очертить границы их правоты, то есть увидеть, где каждая видит ясно и где ее зрение кончается.

Полезно вспомнить наблюдение, сделанное еще Йозефом Шумпетером в его огромной истории экономического анализа: экономическая мысль делится на два потока: на тех, для кого деньги суть лишь покрывало над реальным обменом товаров, то есть технический посредник, и на тех, для кого деньги и кредит суть самостоятельная и деятельная сила, способная двигать или ломать реальную экономику4.

Почти все теории располагаются на этой оси, и почти все факты из первой части свидетельствуют в пользу второго потока: деньги нигде не были нейтральным покрывалом, они строили заводы или надували пузыри, спасали государства или финансировали войны. Настоящая книга стоит на стороне тех, кто видит в деньгах силу, а не покрывало, и среди подсудимых ее сочувствие заведомо принадлежит кредитной линии – банковской школе, теориям рождения денег из кредита, ну и Ричарду Вернеру.

Если кредитная теория объясняет восемнадцать исторических случаев лучше количественной, она победит в открытом состязании показаний, а если где-то спасует, это будет честно отмечено, как отмечались пределы Вернера еще в японской главе.

Ставка процесса

Остается сказать, зачем вообще нужен этот суд и почему нельзя, описав восемнадцать случаев, на том и закончить, предоставив дальнейшую теорию академикам. Причина изложена в предыдущей главе и стоит того, чтобы повторить ее на пороге второй части. Никогда прежде цена ошибочной теории денег не была так высока, как сейчас.

Пока канал был свойством людей и институтов – квартальной беседы в Банке Японии, воли корейского генерала, стенограммы американского Конгресса, – ошибочная теория вредила медленно и поправимо: неверная политика наталкивалась на сопротивление действительности, на банкиров, чиновников и избирателей, и рано или поздно исправлялась. Однако на дворе уже XXI век, и деньги становятся программируемыми, а вместе с ними программируемым становится и канал. А то, что зашито в код, поправить намного труднее, чем то, что держалось на договоренности. Если человечество возьмется строить программируемое русло денег, держа в голове ложную картину того, как деньги превращаются в развитие, оно зашьет эту ошибку в саму ткань платежной системы и сделает ее почти неисправимой.

Прежде чем дать в руки инженерам и айтишникам чертеж денежной трубы небывалой мощности, стоит убедиться, что теория, по которой чертеж рисуется, правильно описывает дорогу.

Таким образом, вступление к настоящей части сводится к трем положениям.

Первое: теории денег судятся здесь не по стройности, а по способности правильно объяснить восемнадцать исторических случаев, разобранных выше.

Второе: судейским кодексом служат четыре переменные – откуда берутся деньги, канал освоения, носитель – организатор, и проверочный экзамен. И главный вопрос каждому подсудимому состоит в том, которую из них он видит.

Третье: приговором будет не «истинна» или «ложна» теория, а определение ее места, то есть очерчивание границ правоты каждой теории.

И последнее здесь. Вопрос королевы был задан не экономистам и профессорам лично, а в их лице всему сегодняшнему экономико-финансовому инструментарию. И тот вопрос остался без настоящего ответа, потому что инструментарий не умел смотреть туда, откуда пришла проблема. Настоящая часть книги – это попытка ответить за них, и начинается она, как и положено, с самого старого спора и с самого простого вопроса, на который человечество так и не сумело ответить единогласно за две с половиной тысячи лет: что же такое деньги?

Сноски

  1. Эпизод документирован в британской прессе; см. также письмо Британской академии Ее Величеству от 22 июля 2009 г. ↩

  2. Borio, C., Lowe, P. Asset Prices, Financial and Monetary Stability: Exploring the Nexus. BIS Working Papers No. 114, 2002; Werner, 2003. ↩

  3. Нобель не учреждал эту премию, – премия по экономике была учреждена лишь в 1968 году от имени Банка Швеции. Почему и кто ее получал по задумке учредителей – это отдельная интересная история, подробнее у Offer, A., Soderberg, G. The Nobel Factor: The Prize in Economics, Social Democracy, and the Market Turn. Princeton University Press, 2016. ↩

  4. Schumpeter, J. History of Economic Analysis. New York, 1954. ↩

Как цитировать

Мамытов У. Деньги как инструмент развития: Источник, Канал, Носитель, Экзамен. — Бишкек, 2025. — Гл. 19 «Суд над теориями». — URL: https://elkel.kg/books/money-as-development-tool/ch19-theories-on-trial/

Лицензия: CC BY-NC-ND 4.0