Глава 15
Корея и Тайвань
В мае 1961 года в Южной Корее произошел военный переворот, и новая власть, объявившая войну незаконному накоплению богатства, уже держала под арестом десяток крупнейших предпринимателей страны.
Однако руководитель хунты, генерал Пак Чон Хи собрал их в своем кабинете и предложил им сделку – государство не станет конфисковать их состояния и не отправит их самих за решетку, но их незаконное обогащение должно быть погашено строительством новых заводов в важных отраслях экономики. То есть тюрьма в обмен на заводы. Этот разговор, можно считать, стал неким учредительным документом корейского экономического чуда1.
Так, еще не имея ни плана, ни аппарата, ни даже ясного представления о будущей модели экономики, корейский диктатор Пак Чон Хи нащупала формулу, которую американский исследователь Элис Амсден позже назовет принципом взаимности: поддержка строго в обмен на результат. Через четверть века страна, начинавшая как одна из беднейших аграрных экономик Азии, будет выплавлять сталь эффективнее своих учителей в Японии и спускать на воду суда быстрее всех в мире.
Если японский механизм управляемого кредита строился три поколения (Мацуката в 1880-е годы, военная экономика 1930-х и послевоенный MITI), то у Южной Кореи 1961 года не было ни трех поколений, ни даже одного – страна была нищая, только что пережившая войну, и с пустой казной. Может ли такая страна скопировать чужой механизм и за какой срок?
И еще вопрос, не менее важный. Обязателен ли японский пример носителя, то есть кейрецу, сплетенное вокруг главного банка? Корея ответит на первый вопрос, Тайвань на второй.
Начало в Маньчжурии
Часто бытует мнение, что корейская модель экономики была сконструирована американскими советниками или списана из классических учебников экономики о свободном рынке. Как и в японском случае, представление это ошибочно.
Создатель корейского экономического чуда, генерал Пак Чон Хи, был кадровым офицером, выученным в военных академиях Манчжурии (тогда называлась «Маньчжоу-го») и Японии. Он служил в армии марионеточного государства, которое в 1930-е годы было главным экспериментальным полигоном японской мобилизационной экономики, то есть тем самым местом, где молодые чиновники японского министерства снабжения отрабатывали приемы тотального распределения ресурсов. Корейский дирижизм, иначе говоря, имеет то же происхождение, что и японский, только усвоенный не через министерские коридоры, а через казарму.
Первые шаги генерала были как из конспекта той выучки. В октябре 1961 года акции коммерческих банков, незадолго до того приватизированных, были конфискованы у незаконно обогатившихся владельцев и возвращены государству: банковская система первым делом стала государственной2. В 1962 году поправки к закону о Банке Кореи подчинили центральный банк правительству. Тогда же был создан Совет экономического планирования, корейский аналог японского MITI, но с гораздо большими полномочиями: Совет распоряжался и планом, и бюджетом.
Корея училась у Японии и стала выстраивать свою систему управления даже еще быстрее: если японцам понадобились десятилетия, то корейцы смогли все выстроить за полтора года – активным государственным вмешательством, по Гершенкрону.
Главное – экспорт
Пак Чон Хи, глядя на японцев, хорошо понял, что для ускоренного развития нужны импортные технологии, а для их покупки нужна иностранная валюта. Таким образом, экспорт был им определен как смысл самой экономики, и ради этого завертелась вся его государственная машина. Но гений Пак Чон Хи заключался в том, что он также хорошо уяснил роль организаторов такого экспорта.
Организационный канал корейцы создали к 1965 году и под него сразу подвели кредитный механизм: теперь любая фирма, предъявившая государственному банку экспортный аккредитив, получала ссуду по льготной ставке, в разы более низкой, чем официальная ставка по обычным кредитам. Никаких комитетов, никаких ходатайств: экспортный заказ сам по себе был пропуском к дешевым деньгам.
Изящество решения было в том, что отбор здесь уже был встроен в сам канал: хороший кредит мог получить лишь тот, кто уже нашел внешнего покупателя, то есть уже сдал предварительный экзамен мировому рынку.
Управляло всем экспортом учреждение, не имеющее аналогов ни в японской, ни в какой-либо иной стране – ежемесячное совещание по расширению экспорта, которое Пак Чон Хи вел лично, из месяца в месяц, почти два десятилетия3. Он собирал на совещание министров, банкиров и глав компаний, а не просто чиновников, имитирующих бурную деятельность на бумаге. На стенах висели таблицы целевых и фактических показателей по отраслям и по фирмам. Экзамен у Пак Чон Хи был буквальным: с доской, журналом и строгим директором. Невыполнение плана требовало объяснений перед ним самим, а перевыполнение публично вознаграждалось орденами, кредитными квотами и лицензиями.
При этом как и в Японии, потребительский ввоз и потребительский кредит в Южной Корее были зажаты до предела: сбережениям народа не оставляли иного пути, кроме банковского вклада, а банк уже знал, куда их направить.
В результате, если в начале 1960-х годов экспорт составлял десятки миллионов долларов, то к 1977 году превысил десять миллиардов, то есть вырос на 2-3 порядка за полтора десятилетия.
Приоритетные отрасли
В январе 1973 года Пак Чон Хи объявил программу, известную как рывок в тяжелую и химическую промышленность: шесть отраслей – сталь, цветная металлургия, судостроение, машиностроение, электроника и нефтехимия – получили статус стратегических, а с ним и первоочередной доступ к кредиту. Для финансирования этих отраслей был создан Национальный инвестиционный фонд, принудительно собиравший пенсионные и страховые накопления в целевые ссуды. Это было схоже с японским наклонным производством Арисавы, только наклон задан не в сторону угля и стали ради выживания, а в сторону отраслей следующего технологического уклада – ради места в мировой технологической гонке.
Самый показательный эпизод рывка – Пхоханский металлургический комбинат, будущий POSCO. Всемирный банк и западные кредиторы считали проект нежизнеспособным: у страны без железной руды, коксующегося угля и опыта черной металлургии, по всем расчетам, не было шанса строить комбинат полного цикла. Пак построил его на японские репарационные средства, то есть на деньги, полученные при нормализации отношений с Токио в 1965 году, и с японскими же консультантами4. Первая очередь завода вступила в строй в 1973 году, а к середине 1980-х годов POSCO считался одним из самых эффективных производителей стали в мире и уже поставлял ее даже японским автоконцернам.
Однако у этого рывка были и негативные последствия. К концу 1970-х годов страна получила перегрев экономики, двузначную инфляцию, недозагруженные мощности и недовольство обойденных кредитом легких отраслей. В 1979 году Пак Чон Хи умер, и в стране разразился политический кризис. Тем не менее, реформы генерала не прошли даром, и Южная Корея нашла свое место в мировом списке технологических держав.
В 1971 году основатель Hyundai Чон Чжу Йон отправился в Лондон добывать кредит под судоверфь, которой не существовало. В подтверждение серьезности намерений он, по преданию, выложил перед лондонскими банкирами фотографию пустынного пляжа в Ульсане, будущей строительной площадки, и банкноту в пятьсот вон с изображением «черепахового корабля», корейского броненосца XVI века: вот, дескать, наши верфи строили железные суда, когда Англия еще ходила под парусом. Кредит под гарантии корейского государства и под заказ греческого судовладельца был получен, верфь строилась одновременно с первыми двумя танкерами, и уже в 1974 году Hyundai сдала и то и другое разом.
Чеболь без банка
На принимающей стороне денег у корейцев стояла организация, внешне очень похожая на японскую, – чеболь, многоотраслевая бизнес-группа. Само это слово пишется теми же иероглифами, что японское «дзайбацу». Hyundai, Samsung, Lucky-Goldstar, Daewoo – к концу 1970-х годов эти имена звучали в Корее так же, как Mitsui и Mitsubishi в Японии.
Однако внутри у корейцев все было несколько по-другому. У чеболей не было своих главных банков. Все банки в Южной Корее принадлежали государству, и роль главного банка, то есть кредитора, аудитора и старшего брата в одном лице, исполняло само государство, напрямую. Длинный горизонт, который японской группе обеспечивало перекрестное владение, корейской обеспечивал гарантированный поток целевых кредитов. Дисциплину, которую в Японии поддерживали банки, то есть убыток на балансе кредитора, здесь поддерживало само государство. Это были семейные конгломераты при государственном кредите.
По японскому образцу согошоша в 1975 году особым указом в Корее также были учреждены специальные торговые компании, с требованиями по капиталу, экспортной выручке и числу зарубежных представительств; к середине 1980-х годов через них проходила примерно половина корейского экспорта5.
Экзамен строже, чем у учителя
Описывая механизм господдержки, Элис Амсден, самый внимательный исследователь корейской индустриализации, сформулировала «принцип взаимности», по которому ни одна субсидия в Корее, ни одна льготная ссуда и ни одна лицензия не выдавались безусловно. Всякая государственная поддержка обменивалась на измеримый результат компаний, прежде всего экспортный6.
Япония тоже держала своих национальных чемпионов под внешним экзаменом мирового рынка, но дирижирование MITI было мягче – рекомендательным. Корея же сделала экзамен жестче и формальнее, чем у японцев: целевые показатели доводились до отдельных фирм, приемка шла ежемесячно и лично главой государства, а провалившие экзамен теряли не лицо, а кредит. Группы, не выдержавшие планов, расформировывались или принудительно передавались более успешным конкурентам, вплоть до показательного роспуска целых конгломератов. Государство, породившее чеболь, не стеснялось его и ликвидировать.
Здесь можно отметить контраст с некоторыми другими режимами, у которых был тот же корейский инструментарий, кроме экзамена. Например, Филиппины при диктаторе Маркосе располагали и государственными банками, и направленным кредитом, и схожими приоритетными отраслями экономики. Но здесь не было обязательства предъявлять результат на мировом рынке, и направленный кредит выродился в коррупцию. Это как раз отвечает на частую критику дирижизма, будто у многих был направленный кредит, но чуда не случилось. Все объясняет не какой-то отдельный фактор, а полный комплект факторов, и внешний экзамен – проверка на прочность – в этом комплекте очень важен.
И еще одна деталь. По мере того как страна взбиралась по технологической лестнице, менялось и содержание экзамена: к экспортным планам добавились требования выпускать комплектующие внутри страны, а затем и вести собственные разработки. В 1983 году глава Samsung Ли Бьюн Чхоль объявил так называемую токийскую декларацию: Samsung входит в производство полупроводников – в отрасль, где господствовали японцы и американцы и где корейцам, по общему мнению, делать было нечего. Государство ответило по уже отработанной формуле: льготный кредит, исследовательские объединения и защита внутреннего рынка в обмен на жесткие графики освоения поколений микросхем. К началу 1990-х годов Samsung стал крупнейшим в мире производителем полупроводниковой памяти, и экзамен здесь был мировой.
Тайваньский вариант
Если Южная Корея во многом копировала японский механизм, то Тайвань пошел несколько иным путем.
Гоминьдановская власть, эвакуировавшаяся с материкового Китая на остров в 1949 году, несла с собой две травмы: гиперинфляцию 1948–1949 годов, сожравшую материковую экономику, и убеждение, что сращивание власти с крупным частным капиталом погубило режим политически. Из двух травм выросла архитектура, противоположная корейской по внутреннему устройству, но схожая по преследуемым целям и задачам7.
Денежный механизм на Тайване был подчеркнуто консервативным: положительные реальные процентные ставки и осторожное кредитование. Наверху производственной пирамиды стояли государственные предприятия в капиталоемких отраслях – сталь, нефтехимия, судостроение, а внизу множество частных малых и средних фирм, связанных с верхним этажом сетью субподрядов. Выход на внешний рынок им часто обеспечивали, важно отметить, японские торговые компании согошоша, охотно бравшие тайваньский товар в свои каналы дистрибуции. В 1966 году в городе Каосюн была открыта одна из первых экспортно-производственных зон как свободная экономическая территория с некоторыми послаблениями для бизнеса. Это стало одной из главных экономических стратегий страны, так как крупных компаний правительство особо не желало, боясь сосредоточения больших ресурсов в руках крупных капиталистов.
В результате этих шагов Тайвань получил около 9% среднегодового роста на протяжении нескольких десятилетий, при заметно более ровном распределении доходов и несравненно более скромном корпоративном долге.
Для контекста настоящей книги тайваньский пример крайне интересен, так как показывает, что носитель денежного освоения может быть разным. Корейские чеболи без банка, японские кейрецу с банком и тайваньская связка «госпредприятие плюс малый бизнес» – конструкции разные. Какая модель правильнее – это обсуждаемо. Однако постоянны другие две переменные: канал, то есть направление ресурсов в приоритетные производственные отрасли, а не туда, куда их тянет быстрая доходность, и экзамен, то есть мировой рынок, принимающий работу.
Контекст настоящей книги не требует от страны заводить конгломерат наподобие кейрецу, но требует, чтобы у приемного конца денежной трубы стояла организация. Какая именно? Здесь уже история позволяет выбирать.
Оговорка автора
Прежде чем подводить итоги, стоит отметить следующее.
Во-первых, всегда важно учитывать исторический контекст и стартовые условия. Например, земельные реформы в Южной Корее в 1949–1950 годах и на Тайване в 1949–1953 годах ликвидировали слой земельных рантье, выровняли распределение доходов и высвободили рабочие руки для промышленности. Без этого бы экономика указанных стран могла выглядеть иначе.
Во-вторых, немаловажен внешний фактор. Американская помощь в 1950-е годы финансировала львиную долю корейского импорта, а затем военные заказы и строительные подряды во время Вьетнамской войны 1960-х годов стали корейским аналогом той роли, которую Корейская война в 1950-х сыграла для Японии.
В-третьих, человеческий капитал. Обе страны вошли в рывок с грамотным, дешевым и дисциплинированным населением, что было наследием в том числе японской колониальной школы, что тоже сыграло свою значительную роль.
В-четвертых, Всемирный банк в своем знаменитом докладе о восточноазиатском экономическом чуде 1993 года признал факты роста за счет умелой государственной политики дирижизма, но формально заключил, что чудо объясняется устойчивостью денежной системы, сбережениями населения и образованием8. Однако некоторые экономисты, в том числе Амсден и Уэйд, ответили, что Всемирный банк был как всегда слишком предвзят в сторону свободного рынка: государственная политика указанных стран работала не вопреки рынку и не вместо него, а через управление им.
Вырождение по расписанию
После демократизации 1987 года государство в Южной Корее начало выходить из экономики: целевые ссуды сворачивались, экспортные приемки ушли в прошлое вместе с генеральским стилем, банки приватизировались, а вступление в ОЭСР в 1996 году потребовало свободного движения капиталов. Чеболям разрешили теперь занимать за рубежом напрямую, коротко и дешево. Экзамен был снят, однако вторую половину механизма – негласную государственную гарантию – не демонтировали.
Сложилось худшее из возможных сочетаний: доступ к дешевому кредиту без экзамена и аппетит к риску под чужую гарантию. Чеболи бросились в долговую экспансию ради роста, и отношение долга к собственному капиталу у ведущих корейских групп к 1997 году достигло порядка 400%. Samsung строил автозавод, Daewoo скупал все, что продавалось на трех континентах. Канал переключился с экспортных мощностей на расширение ради места в рейтинге, экзамен был отключен, а механизм распахнут навстречу короткому иностранному капиталу.
Результатом стал Азиатский финансовый кризис 1997 года, а вместе с ним отток короткого долга, исчерпание валютных резервов, пакет помощи МВФ, падение ВВП в 1998 году и гибель половины крупных компаний из первой тридцатки. Символом стал крах Daewoo в 1999 году с долгом, который делал его крупнейшим корпоративным банкротством развивающегося мира.
По другую же сторону пролива, на Тайване кризис 1997–1998 годов прошел почти без потерь. Страна сохранила положительный рост: ни короткого внешнего долга, ни конгломератов с пятикратным долгом к капиталу на Тайване не было, и консервативный механизм вместе с распределенным носителем сработали как страховка. Исследователи кризиса из кембриджской школы сформулировали диагноз: корейская катастрофа была продуктом не промышленной политики, а ее половинчатого демонтажа9.
То есть выходит, что полуразобранная машина опаснее работающей и опаснее разобранной до конца. Снять экзамен, сохранив гарантии, – худшее из всех сочетаний переменных. Запомнить это стоит хорошо, в следующей главе та же ловушка встретится в исполнении Китая после 2008 года, и в таком масштабе, на фоне которого корейский кризис покажется игрушкой.
Таким образом, по итогам главы можно сделать три вывода.
Первый вывод: механизм можно копировать и даже воспроизвести быстро, если копировать не форму, а содержание – суть. Южная Корея сжала японский долгий путь в полтора десятилетия, потому что переносила не институты с их историей, а ответы на четыре основных вопроса настоящей книги. Там, где Японии понадобились Мацуката, война и оккупация, Корее хватило конфискации банков и ежемесячной приемки у генерала.
Второй вывод: носитель может быть разным, но постоянны канал и экзамен. Чеболь без банка и тайваньская связка госсектора с малым бизнесом так же справлялись с освоением кредита, как кейрецу с главным банком. Что действительно не подлежит замене, так это направление потока в производство и внешний, неподкупный экзаменатор.
Третий вывод, самый мрачный: вырождение бывает разным. Япония сломала машину, переключив канал при работающем механизме, а Корея сняла экзамен при сохранившихся гарантиях. Объединяет оба финала одно: конец наступает не от дирижизма и не от либерализации как таковых, а от исчезновения экзамена.
И последнее здесь. Стоит вернуться в кабинет генерала, с которого началась глава. Сделка июня 1961 года, свобода в обмен на заводы, была, в сущности, первым корейским требованием предъявить результат: поддержка против результата. Все, что страна построила за следующие 25 лет, выросло из этой формулы, и все, что рухнуло в 1997 году, рухнуло потому, что формула уже не работала. И внимательнее всех за всем этим наблюдали из Пекина. Китай учился сразу у всех: кредитное окно он скопировал у Японии (вместе с самим термином), экспортно-производственные зоны у Тайваня, госконгломераты под экспортным экзаменом у Кореи. К чему это привело, покажет следующая глава.
Сноски
-
Jones, L., Sakong, I. Government, Business, and Entrepreneurship in Economic Development: The Korean Case. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1980. ↩
-
Woo, J. Race to the Swift: State and Finance in Korean Industrialization. New York: Columbia University Press, 1991. ↩
-
Amsden, 1989. ↩
-
Amsden, 1989. ↩
-
Fields, K. Enterprise and the State in Korea and Taiwan. Cornell University, 1995. ↩
-
Amsden, 1989. ↩
-
Wade, R. Governing the Market: Economic Theory and the Role of Government in East Asian Industrialization. Princeton: Princeton University Press, 1990. ↩
-
World Bank. The East Asian Miracle: Economic Growth and Public Policy. New York: Oxford University Press, 1993. ↩
-
Chang, H.-J., Park, H.-J., Yoo, C.G. Interpreting the Korean Crisis: Financial Liberalisation, Industrial Policy and Corporate Governance // Cambridge Journal of Economics. 1998. Vol. 22, No. 6. P. 735–746. ↩