Глава 16

Китай и кредитное окошко

Улукман Мамытов · «Деньги как инструмент развития», 2025 · ≈ 13 мин чтения

В октябре 1978 года Японию навестил заместитель премьера Госсовета КНР Дэн Сяопин. Программа визита предусматривала посещение, в первую очередь, завода Nissan в Дзаме, компанию Matsushita (Panasonic) и, главное, металлургический комбинат компании Nippon Steel – на тот момент новейшее и самое эффективное сталелитейное предприятие планеты. Через считаные недели после возвращения Дэна был подписан контракт о строительстве под Шанхаем Баошаньского комбината по чертежам и при техническом руководстве Nippon Steel. А еще через месяц, третий пленум ЦК КПК одиннадцатого созыва объявил курс, который мир узнает под именем реформ и открытости.

Китайский пример можно считать третьим поколением одной и той же денежной машины. Первое долго строила Япония (глава 14), второе, сжав сроки втрое, собрала Корея (глава 15), а теперь чертежи машины принял Китай, и принял их из первых рук. Китай учился сразу у всех стран этого блока: кредитное окно он взял у Японии вместе с самим термином, экспортную зону у Тайваня, государственный конгломерат под внешним экзаменом у Южной Кореи, а идеологический фундамент и многое другое ему досталось от Советского Союза (глава 13).

Отсюда следуют два вопроса настоящей главы.

Первый: работает ли машина управляемого кредита в крупном масштабе, то есть в экономике, которая на порядок больше японской и корейской вместе взятых, с миллиардом крестьян вместо обученной промышленной рабочей силы?

И второй. Китай – это единственный из учеников, кто видел оба финала: он наблюдал, как Япония в 1986–1991 годах надула пузырь, переключив канал, и как Корея в 1997 году получила большой финансовый кризис. Защищает ли знание чужих ошибок от их повторения?

Забегая вперед: ответ на первый вопрос будет утвердительным, а на второй – отрицательным.

Китайский банк

К началу реформ китайская финансовая система представляла собой почти советскую конструкцию из главы 13 и почти в чистом виде: Народный банк Китая был одновременно центральным банком, единственным коммерческим банком и кассиром Госплана, то есть монобанком (единым банком), проводившим деньги вслед за планом и никого не отсеивавшим.

Первое десятилетие реформ ушло на то, чтобы перепаять эту схему, не снося ее, в нечто, напоминающее японскую диспетчерскую. В 1979–1984 годах из монобанка были выделены четыре специализированных государственных банка – сельскохозяйственный, строительный, внешнеторговый и промышленно-торговый, – а сам Народный банк в 1984 году остался в роли чистого центрального банка – банка банков. Параллельно заработала знаменитая двухколейная система цен, позволявшая плану и рынку сосуществовать, пока экономика вырастала из плана1.

В рамках настоящей книги важен механизм. Деньги, которые предстояло превращать в заводы, Китай, как и его учителя, взял у собственного населения, и теми же жесткими мерами. Сбережения семей, хлынувшие в банки по мере роста доходов, удерживались в системе тем, что принято называть «финансовой репрессией», то есть классическим восточноазиатским набором: потолки ставок по вкладам, отсутствие иных возможностей вложить деньги, поскольку фондовый рынок был в зачаточном состоянии, а вывоз капитала запрещен, и наглухо закрытое движение капитала через границу2. Как и в Японии 1950-х годов, как и в Корее 1960-х, вкладчику не оставляли иной дороги, кроме государственного банка, а банк уже знал, куда направить поток.

Китайское оконное управление

Направлял поток кредитный план, поначалу прямой наследник госбанковской разнарядки: совокупный объем и отраслевая разбивка кредита утверждались административно. В 1998 году формальный кредитный план был отменен и заменен «chuangkou zhidao», дословный перевод японского «madoguchi shidou», то есть оконное управление.

Центральный банк ежеквартально доводил банкам ориентиры прироста кредита, отраслевые приоритеты задавались государственными каталогами, делившими производства на стимулируемые, ограничиваемые и запрещенные, а набор инструментов от нормативов резервирования до прямых бесед с правлениями банков обеспечивал, чтобы ориентиры понимались правильно. Хорошие машины копируют, и Китай скопировал даже название.

Работало окошко в обе стороны, и это важно: каталоги не только кормили стимулируемые отрасли, но и душили ограничиваемые, так что избыточные сталелитейные, цементные и алюминиевые мощности периодически отсекались от кредита целыми списками, с поименным перечнем технологий, подлежащих выводу. Канал, иначе говоря, имел не только ускорение, но и торможение, и в режиме созидания этим тормозом пользовались.

Стоит отметить и различия. В Японии дисциплину банков держало рефинансирование: частные банки постоянно в этом зависели от центрального. В Китае же такого не понадобилось: банки принадлежали государству напрямую, их председатели были номенклатурой партии, и вопрос, что будет, если банк ослушается, здесь не имел смысла. Машина получилась жестче японской.

Иностранцы и ВТО

Канал освоения денег был развернут в сторону, выверенную по корейско-тайваньскому образцу, то есть в экспортную обрабатывающую промышленность. В 1980 году на границе с Гонконгом открылась специальная экономическая зона Шэньчжэнь, наследница Каосюнской зоны с Тайваня, только задача здесь дополнялась – втягиванием иностранного капитала вместе с технологиями. Зона была не столько территорией с налоговыми льготами, сколько стала полигоном, где отрабатывалась сама допустимость рыночного поведения, и уже отсюда, с гонконгской границы, модель тиражировалась сначала на побережье, а затем вглубь континента.

Формула «рынок в обмен на технологии», при которой совместное предприятие было условием доступа к китайскому покупателю, сделала за Китай ту работу, которую Япония и Корея проделывали скупкой лицензий: чужое знание потекло в страну вместе с чужими деньгами. Экспортеров кормили из канала льготным кредитом, возвратом налогов и заниженным курсом юаня, то есть всем корейским набором, развернутым на континентальной площади. Результат уже известен: экспорт, составлявший в 1978 году около десяти миллиардов долларов, к 2008 году превысил триллион четыреста миллиардов. Это превращение японского образца, ускоренное корейским методом.

Экзамен, таким образом, принимал тот же неподкупный экзаменатор – мировой рынок. Однако Китай добавил к нему ход, какого не было ни у кого из предшественников: в 2001 году он вступил в ВТО, сознательно ужесточив собственный экзамен. Премьер Чжу Жунцзи, главный устроитель вступления, не скрывал внутриполитического смысла операции: внешние обязательства использовались как лом против внутренних лобби, требовавших вечной защиты, и отрасли, неспособные выдержать конкуренцию по правилам ВТО, лишались права на бессрочную опеку самим фактом международного договора. По сути, это был дирижизм, добровольно связывающий себе руки внешней дисциплиной.

Носитель как сборная команда

На принимающей стороне китайской денежной трубы стояла конструкция, собранная из деталей, заимствованных от всех вышеперечисленных стран. В 1990-е годы под лозунгом «удерживать крупное, отпускать мелкое» правительство провело такую же операцию, которую можно было видеть в Корее 1961 года, только в обратном исполнении: оно не приручало частных гигантов, а выращивало государственных. Из министерств и главков были вылеплены корпоративные группы, «qie jituan», и в самом их названии китайские экономисты той поры прямо ссылались на японские кейрецу и корейские чеболи как на образцы3. Официальная программа так и называлась – формирование национальной команды из сотни с лишним крупнейших групп. К 2003 году над ними была выстроена единая управляющая надстройка, комиссия SASAC, держатель государственных пакетов: государство в роли не просто главного банка, как в Корее, а главного акционера, главного банка и парткома одновременно.

При этом и эту деталь часто упускают, внутри стратегических отраслей Пекин, как и Токио сорока годами раньше, сознательно сохранял конкуренцию: три оператора связи, две электросетевые компании, тройка авиаперевозчиков, десятки автопроизводителей при провинциальных правительствах. Фильтр внутренней конкуренции из главы 14 был воспроизведен административно: соревнование назначенных чемпионов вместо монополии назначенного победителя, как это было в СССР.

И был у носителя третий этаж, специфически китайский, – местные правительства. Мэр китайского города эпохи реформ – фигура, которой нет аналогов ни в японской, ни в корейской истории: глава территории, чья карьера в партийной иерархии зависела от темпов роста подведомственного ВВП и который распоряжался землей, инфраструктурой и доступом к местным отделениям госбанков. В режиме созидания этот этаж работал как гигантский усилитель: соревнование сотен городов за инвестора снижало для бизнеса цену входа быстрее любой государственной программы.

Чжу Жунцзи

К концу 1990-х годов, по оценкам, до трети, а по жестким подсчетам и до половины кредитных портфелей госбанков стали составлять безнадежные ссуды – наследие десятилетий, когда кредит следовал за планом и за связями4.

Советская система, как показала история, на этом месте сказала бы себе, что все в порядке, и поехала бы дальше, к застою. Китай же поступил иначе, и сделал это жестоко. За несколько лет на рубеже 1990-х и 2000-х годов государственный сектор хорошенько перетрясли: десятки тысяч предприятий были закрыты или проданы, а десятки миллионов рабочих отправлены в увольнение5. Безнадежные долги на сумму порядка полутора триллионов юаней были срезаны с балансов в специально созданные компании по управлению активами, банки докапитализированы и выведены на биржу с участием западных стратегических инвесторов.

Однако самым громким сигналом стал эпизод, о котором за пределами финансового мира не знают. В январе 1999 года власти допустили банкротство GITIC – гуандунской инвестиционно-трастовой корпорации, флагманской провинциальной финансовой структуры с миллиардными долгами перед иностранными банками6. Кредиторы, ссужавшие GITIC в уверенности, что за провинциальной вывеской стоит безусловная гарантия Пекина, не получили ничего, кроме урока: гарантия не безусловна, а убыток падает на баланс того, кто плохо считал.

Результатом всех этих преобразований в Китае стали три десятилетия роста со среднегодовым темпом около 10%.

Девятое ноября 2008 года

Перелом произошел 9 ноября 2008 года, ровно через восемь недель после краха Lehman Brothers, в самый разгар мирового финансового кризиса. Госсовет КНР объявил пакет поддержки экономики на четыре триллиона юаней.

Цифра обошла первые полосы газет всего мира, однако сама по себе была лишь бюджетной вывеской. Настоящее решение было кредитным и прошло почти незамеченным: квоты окошка, четверть века служившие верхним пределом, в одночасье стали нижним пределом. Банкам было предписано не сдерживать кредит, а наращивать его любой ценой, и за 2009 год новые ссуды составили около десяти триллионов юаней против пяти триллионов годом раньше, то есть удвоились за год. Такого темпа наращивания не позволяла себе даже Япония эпохи пузыря конца 1980-х. Об атмосфере тех месяцев говорит одна цифра: за один только январь 2009 года банки выдали новых ссуд больше, чем выдавали за иные полные годы предыдущего десятилетия. Отделения соревновались за объемы выдачи так же азартно, как четверть века подряд соревновались за их соблюдение.

Куда же хлынул этот поток денег?

Туда, куда вело единственное тогда открытое направление: «мэрия – земля – банк». Местным правительствам, которым закон ранее запрещал занимать напрямую, теперь было разрешено, а фактически предписано создавать финансовые платформы – компании-оболочки, бравшие банковский кредит под залог земли и гарантию территории7. Таких платформ возникли тысячи, кредит пошел в инфраструктуру и недвижимость, а залогом и источником погашения служила земля, дорожавшая от самого этого кредита. Формула была похожа на японскую: рост цены залога изображает качество заемщика. Земля не сдает экспортного экзамена, ей, как и токийской земле 1987 года, достаточно было дорожать.

Здесь стоит признать: как антикризисная операция маневр удался очень хорошо. Китай прошел 2009 год с ростом выше 9%, вытащив за собой пол-Азии и сырьевые экономики, и успех этот состоялся именно потому, что у китайской эмиссии была труба, то есть готовая организационная машина, способная за месяцы превратить кредит в бетон, рельсы и мосты. Федеральная резервная система США, развернувшая в те же месяцы количественное смягчение, такой производственной трубы не имела и получила иную картину (подробнее ниже).

Вырождением механизма стали не сами меры стимулирования, а стало то, что их не выключили вовремя: каждое следующее замедление – 2012 года, 2015 года, 2020-х годов – лечилось теми же денежными вливаниями, и временная мера незаметно стала постоянной – способом существования. Экзамен между тем не вернулся: внешний спрос больше не рос прежними темпами, а внутренний заемщик, то есть платформа при мэрии, не подлежал отсеву по определению, ибо банкротство платформы означало банкротство территории, а территорию назначили нести рост.

«Вырождение в рассрочку»

Совокупный долг нефинансового сектора, державшийся до 2008 года в районе 140–150% ВВП, за полтора десятилетия поднялся к 300%8. Количество нового кредита на единицу прироста ВВП выросло кратно: труба качала все больше, а колесо крутилось все медленнее. Доля недвижимости и связанных с ней отраслей в экономике дошла, по распространенным оценкам, до четверти ВВП – пропорция, знакомая по Японии конца 1980-х годов.

Обходные русла не заставили себя ждать: когда надзорный орган пытался прижать кредит платформам и застройщикам, госбанки, те самые, дисциплинированные, наладили теневой конвейер продуктов управления благосостоянием, финансировавших все то же самое мимо балансов. Снова сходство с Японией.

Расплата, однако, пришла не японская, и в этом была новизна китайского случая. У Японии 1990 года пузырь лопнул: частные банки, частные заемщики, рыночные цены, и обвал наступил разом и для всех. Китайское же государство владеет и банками, и заемщиками, и, через административный контроль сделок, самими ценами на землю. Ему дано то, чего не было ни у Банка Японии, ни у корейских властей 1997 года, – способность запретить кризису случаться одномоментно. Крах крупнейшего застройщика страны, Evergrande, с обязательствами порядка 300 миллиардов долларов, был не взрывом, а многолетней управляемой посадкой: убытки не признаются разом, а растягиваются на долгий срок, перекладываются и переоформляются.

Этот режим и стал вырождением в рассрочку: пузырь в замедленной съемке, японские потерянные десятилетия, расписанные административно.

Справедливость требует дорисовать и встречное движение. С середины 2010-х годов Пекин пытается силой развернуть канал обратно в производство: программа «Сделано в Китае – 2025», полупроводниковые фонды с сотнями миллиардов юаней капитала, целевой кредит электромобилям, аккумуляторам и солнечной энергетике. По форме это чистейший дирижизм, вплоть до экспортного экзамена, который китайские электромобили и солнечные панели сдают сегодня на мировом рынке с отличием.

Внутри одной машины, таким образом, работают теперь два канала, производственный и земельный, то есть созидание и вырождение одновременно. И вопрос, который из них определит итог, все еще открыт.

Таким образом, по итогам главы можно сделать три вывода.

Вывод первый: машина работает и в большом масштабе. Большой размер экономики не сломал ни одной из четырех переменных, а напротив, добавил носителю целый этаж в виде соревнующихся городов. Закономерности подтвердились в третьем поколении и мало зависят от размера страны, от культуры и от формы собственности.

Второй вывод: знание чужих ошибок не защищает от их повторения. Китай досконально изучил японский пузырь, изучил и корейский 1997 года, и тем не менее после 2008 года воспроизвел японский сценарий с достаточно высокой точностью. Причина не в плохом управлении, а в устройстве стимулов: выключить канал, переключенный на землю, стоит политически дороже, чем продлить его еще на год, потом еще и еще.

Третий вывод, новый: собственность на банки позволяет отложить расплату, но не отменить ее. Китай заменил внезапный обвал его растяжением, и возможно, это мягче для экономики. Однако цена рассрочки все та же: падение отдачи от кредитов и перерождение машины развития в машину поддержания видимости.

И последнее здесь. Дэн Сяопин, когда посетил Японию, увидел у них машину на пике ее формы, за семь лет до «Плазы» и за одиннадцать до пика Nikkei. Он скопировал ее лучше, чем кто-либо в истории. Ученик повторил учителя во всем: в устройстве механизма, в экспортном экзамене, в темпе развития и, как выяснилось после 2008 года, в кризисе тоже. Механизм, как теперь известно уже трижды, не различает хорошего от плохого, производства от спекуляции. Механизм реализует то, что в него грузят. Следующая глава о США – самом могущественном денежном игроке, которому предстояло испытать противоположное сочетание – печатный станок невиданной мощности при полном отсутствии трубы. О том, что получается, когда у эмиссии нет канала, – следующая глава.

Сноски

  1. Naughton, B. Growing Out of the Plan: Chinese Economic Reform, 1978–1993. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. ↩

  2. Lardy, N. China’s Unfinished Economic Revolution. Washington: Brookings Institution Press, 1998. ↩

  3. Nolan, P. China and the Global Business Revolution. Basingstoke: Palgrave, 2001. ↩

  4. Lardy, 1998. ↩

  5. Walter, C., Howie, F. Red Capitalism: The Fragile Financial Foundation of China’s Extraordinary Rise. Singapore: John Wiley & Sons, 2011. ↩

  6. Walter и Howie, 2011. ↩

  7. Bai, C.-E., Hsieh, C.-T., Song, Z.M. The Long Shadow of China’s Fiscal Expansion // Brookings Papers on Economic Activity. 2016. No. 2. P. 129–181. ↩

  8. Walter и Howie, 2011. ↩

Как цитировать

Мамытов У. Деньги как инструмент развития: Источник, Канал, Носитель, Экзамен. — Бишкек, 2025. — Гл. 16 «Китай и кредитное окошко». — URL: https://elkel.kg/books/money-as-development-tool/ch16-china-credit-window/

Лицензия: CC BY-NC-ND 4.0