Глава 20
Металлизм и хартализм
Если спросить ребенка, что такое деньги, то он может показать монету или купюру. Ответ этот прост, однако, как все простое в этой области, неверен, или, точнее, верен лишь наполовину. А спор о том, какая половина важнее, длится в экономической мысли две с половиной тысячи лет. Две старые традиции дают на этот детский вопрос два взрослых и противоположных ответа.
Первая традиция, которая называется металлизмом, отвечает так: деньги – это товар, ценный сам по себе. Кусок серебра был деньгами потому, что серебро ценили и помимо денег – за блеск и за редкость, – а монета лишь удостоверяла вес и пробу уже ценного металла. Деньги, говорят металлисты, выросли из обмена товара на товар как самый удобный товар-посредник, и ценность их коренится в их собственной, товарной природе. Аристотель в «Политике» уже рассуждал в этом духе, средневековые схоласты его развили, а классическая политическая экономия от Смита до Рикардо приняла как почти самоочевидное1.
Вторая традиция – государственная теория денег, или хартализм, – говорит прямо противоположное: деньги – это создание закона и власти, это знак, а не вещь. Кусок серебра становится деньгами не потому, что серебро ценно, а потому, что государство объявило его законным платежным средством, а также принимает его в уплату налогов. Ценность денег коренится не в материале, а в обязательстве: суверен требует уплаты податей именно в этой единице и тем создает на нее устойчивый спрос. Слово «хартализм» ввел в начале ХХ века немецкий экономист Георг Кнапп, чья «Государственная теория денег» 1905 года дала традиции имя и манифест; происходит оно от латинского charta, то есть знак2.
Спор этот может показаться слишком философским и теоретическим. Однако он не только философско-теоретический: от того, какой ответ положен в основание, зависит, какие денежные реформы кажутся возможными, а какие нет, и обе ошибки этого спора наблюдались в исторической части воочию.
Плюсы и минусы металлизма
Заслуги металлизма перед истиной велики, и суд обязан их признать, прежде чем перейти к слабостям.
На протяжении большей части письменной истории деньги действительно были металлом, и металлическая теория описывала действительность точно. Серебро Лавриона, оплатившее флот Фемистокла, было деньгами именно как серебро. Испанское серебро Рима действовало как товар, и порча монеты, то есть подмешивание меди в серебряный денарий, подрывала доверие потому, что нарушала металлистический общественный договор: в монете больше не было обещанного металла. Там, где деньги вещественны, металлизм не заблуждение, а верное описание, и его настойчивое требование, чтобы у денег было надежное основание, рождено здравым историческим опытом порчи и инфляции.
Была у металлизма еще одна правота, которую стоит отметить, потому что она переживет сам металл. Металлизм всегда требовал обеспечения, и деньги нельзя было напечатать произвольно без ограничения. Это, конечно же, дисциплинировало. Юаньская и веймарская гиперинфляция исторически показали, что там, где исчезала привязка эмиссии к чему бы то ни было внешнему, такая денежная система разрушалась. Металлизм нащупал настоящую проблему – проблему дисциплины того, кто выпускает деньги, и предложил на нее свое решение: привязать деньги к тому, чего нельзя напечатать безгранично.
Однако именно здесь, на вершине своей правоты, металлизм и обнаруживает слабость, делающую его непригодным для экономического развития. Привязав ценность денег к металлу, он привязал к запасам металла и количество денег, а тем самым лишил экономику возможности создавать кредит сверх накопленного золота. Вся же историческая часть книги была посвящена тому, что развитие требует как раз кредита сверх накопленного: японское чудо, корейский рывок, американское восстановление – все они финансировались созданием денег под будущее производство. Это не просто финансовый инжиниринг, – это умелое государственное управление развитием.
Страна, верная металлизму до конца, не построила бы ни Магнитки, ни Пхохана: ей нечем было бы их строить, кроме уже добытого золота, которого всегда не хватает. Не случайно в третьей главе было выведено, что мировая экономика давно несоизмеримо больше мирового запаса золота и возврат к золотому стандарту сегодня невозможен арифметически. Металлизм был уместен для прошлого, но стал тормозом для развития будущего.
И здесь стоит задержаться на современном наследнике металлизма, потому что он жив и даже развивается.
Биткойн.
Идеология биткойна и многих криптовалют – это металлизм в цифровом облачении: ценность, коренящаяся в искусственной редкости, где заранее заданный предел выпуска заменяет предел добычи; недоверие к государству как к выпускающему деньги; мечта о деньгах, которые никакая власть не сможет напечатать.
Цифровой металлизм воспроизводит и правоту, и слепоту своего предка одновременно. Он верно чувствует проблему дисциплины эмитента, но так же слеп и к каналу освоения. Деньги, которые нельзя создать под производство – не строят производства, в какой бы блестящий протокол они ни были одеты. Неслучайно главным употреблением этих денег на практике оказалось не финансирование заводов, а спекуляция их собственным курсом, то есть ровно та низина, в которую, как было видно в главе 17, стекает всякий капитал, не имеющий производственного русла.
Плюсы и минусы хартализма
Теперь о хартализме. Хартализм исправляет главную фактическую ошибку металлизма, и поэтому лучше описывает действительность современного мира.
Сегодняшние деньги и впрямь не товар: за долларом, евро или юанем не стоит ни грамма золота, они – фиатны и держатся исключительно на государственном установлении и на налоговом обязательстве. Георг Кнапп был прав: современные деньги – это создание закона. И историческая часть подтверждает это на каждом шагу. Рентенмарка, остановившая германскую гиперинфляцию, не была обеспечена практически ничем, кроме государственного обещания, и держалась, пока обещанию верили. Дойчмарка 1948 года, гринбеки Линкольна, бумажные деньги Сун – все это деньги, чья сила исходила от власти, а не от вещества.
История дает хартализму и ранние, докнапповские свидетельства. Колониальная Пенсильвания в первой половине XVIII века выпускала собственные бумажные деньги, не обеспеченные металлом, и они работали десятилетиями, потому что принимались в уплату податей и выдавались в ссуду под залог земли. Молодой Бенджамин Франклин, защищая эти деньги в памфлете 1729 года, рассуждал ровно по-харталистски за 200 лет до Кнаппа: ценность денег не в самом металле, а в труде и торговле, которые они приводят в движение.
Любопытно, что пенсильванский опыт был не просто харталистским, но и кредитным: деньги выпускались в ссуду под производительный залог, то есть имели канал, и потому не выродились в инфляцию, в отличие от некоторых других случаев.
Свидетельство антропологов
Есть у хартализма и довод иного рода, пришедший не из экономики, а из истории и антропологии, и довод этот стоит привести, потому что бьет он в самое основание металлизма.
Металлическая теория опирается на рассказ о происхождении денег, известный каждому из школьного учебника: сначала люди меняли товар на товар, затем обнаружили неудобство прямого обмена и сошлись на самом ходовом товаре-посреднике, из которого и выросли деньги. Рассказ этот восходит к Адаму Смиту и повторяется в учебниках до сих пор. Проблема же в том, что общества, устроенного описанным образом, антропологи не нашли ни разу. Кэролайн Хамфри, обобщая полевые исследования, отмечала, что чистой бартерной экономики, из которой затем возникли бы деньги, не описано нигде3.
А то, что находят, устроено иначе. В Месопотамии за две тысячи лет до появления чеканной монеты храмовые и дворцовые хозяйства уже вели счет в серебре и ячмене, начисляли долги, проценты и подати, причем серебро чаще оставалось в хранилище, а по рукам ходили записи об обязательствах. Британский банкир Митчелл-Иннес еще в 1913 году сформулировал вывод, к которому позднее пришли и другие исследователи: деньги исторически были не вещью, а долгом, то есть признанной и передаваемой записью о том, кто кому должен, а монета была лишь одним из способов эту запись предъявить4.
Для настоящей книги в этом свидетельстве важна не победа одной школы над другой, а следствие. Если деньги с самого начала были обязательством, а не товаром, то создание денег кредитом – это не позднее извращение денежной природы, каким его считали металлисты, а возвращение к ее исходной форме. Управляемый кредит, которому посвящена вся историческая часть, оказывается в этом свете не изобретением ХХ века, а очень старой практикой, получившей наконец банковское оформление.
Для полной честности стоит отметить, что и у этой линии есть свои перегибы. Наиболее известное ее изложение – книга антрополога Дэвида Гребера о долге – убедительно в части исторического материала и заметно слабее там, где из истории долга выводятся прямые политические рецепты5. Однако сам фактический вывод, что бартерного золотого века не было, а долг древнее монеты, сегодня оспаривается мало.
Есть у хартализма еще одно преимущество. Подчеркнув, что деньги – это инструмент государства, он вернул в теорию то, что металлизм вытеснял, а именно активную управленческую роль власти в денежных делах. Если деньги создаются государством, то государство может (и должно) правильно управлять их количеством. Здесь хартализм подходит к порогу главной темы – их назначением. Вся традиция управляемого кредита, которой посвящена настоящая книга, философски опирается скорее на хартализм, чем на металлизм. Чтобы реализовать МЕФО, RFC или японское окошко, нужно сначала поверить, что деньги – управляемый инструмент, а не природная данность.
Однако сказав, что деньги создаются государством и держатся налогом, хартализм молчит о том, куда деньги текут и во что превращаются. Хартализм – это теория происхождения денег и их законной силы, но не теория их направления. Он объясняет, почему бумажку принимают в уплату, но не объясняет, станет ли выпущенная бумажка заводом или финансовым пузырем. Знание о том, что деньги – создание государства, само по себе не говорит ничего о том, хорошо или плохо это создание будет употребляться. Так, советский рубль и японская иена – оба были созданиями своих государств, но одно в итоге построил дефицит, а другое Toyota. Разницу между ними хартализм назвать не может, потому что лежит она не в природе денег, а в их канале и экзамене, то есть в переменных, которых эта теория не видит.
Более того, у хартализма есть опасный соблазн, который стоит назвать заранее, до будущего спора об MMT (глава 24). Из верного утверждения, что государство, выпускающее свою валюту, не стеснено в ней доходами, легко скользнуть к неверному выводу, будто государство может тратить сколько угодно. Между этими двумя утверждениями лежит ровно то, что хартализм пропускает: ограничение не в деньгах, а в реальных ресурсах и в канале. Веймар и Юань были суверенными эмитентами в полном смысле хартализма, и именно их суверенная эмиссия их и погубила, потому что не имела ни производственного канала, ни внешнего экзамена. Хартализм верно снимает мнимое ограничение и опасно умалчивает об ограничении настоящем.
Очная ставка
Самое поучительное в этом двухтысячелетнем споре обнаруживается, если свести обе стороны на очную ставку и приложить к уликам разом. Выясняется, что спорят они вовсе не о том, что важно для развития.
Металлизм и хартализм – это теории природы денег, обе отвечают на вопрос, откуда у денежной единицы берется ценность, товар она или знак. И обе, увлеченные этим вопросом, проходят мимо вопроса, который историческая часть назначила главным: важно не из чего деньги сделаны, а куда они направлены. Серебряные они или бумажные, обеспеченные золотом или государственным указом, созданные деньги могут пойти в производство или в спекуляцию, под экзамен мирового рынка или мимо него, в чандлеровскую трубу или в пустоту, и от этого, а не от их природы, зависит, станут ли они развитием. Спор о природе денег – это спор о материале трубы, а настоящая книга о том, куда труба ведет и есть ли на ее конце приемщик.
Есть и третья грань вопроса, что такое деньги, которую ни металлизм, ни хартализм не освещают, а встречалась она уже на советском материале. Участники большого спора о социализме – Людвиг фон Мизес и Фридрих фон Хайек против социалистов-плановиков – указали на четвертую функцию денег, о которой молчат обе теории. Деньги и цены – это суть носитель рассеянной по всей экономике информации о рынке, то есть система сигналов, без которой экономика слепнет6. Об этом уже упоминалось в главе 18, в разговоре о программируемых деньгах, заглушающих рыночный сигнал. Деньги – это не только вещь или знак, но и информация, и этого не видит ни одна из двух теорий.
Можно построить отличную трубу из золота и пустить ее в спекуляцию землей, а можно построить трубу из чистой бумаги и довести по ней кредит до завода. Природа материала не предрешает ни маршрута, ни экзамена.
Вердикт
Таким образом, металлизм ясно видит первую переменную, откуда берутся деньги, и притом в одном узком режиме: деньги как добытый товар, количество которого ограничено самой природой. Он верно чувствует проблему дисциплины эмитента и предлагает решение через внешнюю привязку. Он слеп к каналу, ведь металл одинаково годится и на станок, и на спекуляцию, слеп к носителю, ибо теория не о том, кто впитывает деньги, и слеп к экзамену. Исторический его приговор таков: верен для металлического прошлого, тормоз для кредитного развития, жив сегодня в цифровом металлизме с теми же достоинствами и пороками.
Хартализм же ясно видит ту же первую переменную с другой стороны – деньги как создание государства и налога. Он точно описывает нынешний мир бумажных фиатных денег и возвращает в теорию деятельную роль власти, философски обосновывая саму возможность управляемого кредита. Но он слеп к каналу и экзамену ничуть не меньше металлизма и вдобавок несет соблазн, ведущий прямиком к будущей ошибке MMT: снимая мнимое ограничение доходами, умалчивает о настоящем – о ресурсах и о русле.
Таким образом, по итогам главы можно сделать три вывода.
Вывод первый: обе теории отвечают на вопрос, что такое деньги, но не отвечают, да и не берутся отвечать, на вопрос, при каких условиях деньги становятся основой развития. Это не делает их ложными, но определяет их место. Они фундамент здания, но не его этажи вверх.
Второй вывод: правота каждой из них исторически ограничена. Металлизм верно описывал мир, в котором деньги были металлом, и стал тормозом, как только развитие потребовало кредита сверх накопленного. Хартализм верно описывает нынешний мир бумажных денег и становится опасен, как только из него выводят право тратить без ограничений.
Третий вывод, практический: спор о материале денег – не тот спор, который стоит вести стране, проектирующей сегодня свои институты развития. Ни золотой якорь, ни его цифровая замена, ни, наоборот, ссылка на денежный суверенитет сами по себе не определяют, станет ли выпущенная единица станком или спекуляцией. Определяют это канал освоения и экзамен, а их обсуждение начинается за пределами обеих теорий.
Сноски
-
Аристотель. Политика (кн. I); Никомахова этика (кн. V); Smith, A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. 1776. ↩
-
Knapp, G.F. Staatliche Theorie des Geldes. Leipzig: Duncker & Humblot, 1905 (англ.: The State Theory of Money. London: Macmillan, 1924). ↩
-
Humphrey, C. Barter and Economic Disintegration // Man. 1985. Vol. 20, No. 1. P. 48–72. ↩
-
Mitchell-Innes, A. What Is Money? // The Banking Law Journal. 1913. Vol. 30. P. 377–408. ↩
-
Graeber, D. Debt: The First 5000 Years. New York: Melville House, 2011. ↩
-
Hayek, F. The Use of Knowledge in Society // American Economic Review. 1945. Vol. 35, No. 4. P. 519–530. ↩